Через день Рагнед увёл лучших людей в быстрый набег вдоль северного берега. Он взял самые лёгкие лодки, решил ударить в конце зимы, когда нападения не ждали, и надеялся вернуться с серебром раньше соседей, чтобы Бранд поскорее сложил о нём новую песню.
Хроальд одобрил. Воины радовались. Когда зал опустел, стало заметнее, как мало еды осталось у тех, кто не ушёл в набег.
Стейнар заметил беду ещё до ветра. После позора ему больше не давали стоять там, где говорили о славе. Он проводил дни между корабельным двором, кухней и амбарами, где люди считали не врагов, а мешки. Там Нера Дымная ругалась с мальчиком, который принёс мокрую солому к зерну. Там старик показывал, где крыша амбара прогнулась от снега. Там бывший невольник Фарин молча поправлял верёвку на двери, хотя никто не просил.
– К вечеру потечёт, – сказала Нера.
– К середине дня, – ответил Стейнар.
Она прищурилась.
– Ты теперь и небо считаешь?
– Нет. Только чужую лень.
Нера посмотрела на крышу. Мокрый снег лежал ровной белой шапкой, под которой не было видно, как сильно уже прогнулись балки.
К середине дня ветер ударил с моря.
Нера не улыбнулась.
К вечеру первая балка треснула.
В зале оставалось достаточно людей, чтобы кричать, и слишком мало, чтобы быстро работать. Боевые руки ушли с Рагнедом. Те, кто остался, сперва побежали за приказом к Хроальду. Потом за ключами. Потом за старшим кладовщиком. Потом за человеком, который знал, где лежат сухие жерди.
Стейнар не побежал.
Он взял Фарина за плечо.
– Ты знаешь людей у весла?
Фарин дёрнулся от прикосновения. На его шее под воротом виднелся старый след от железа.
– Знал.
– Теперь вспомни. Нужны те, кто умеет работать вместе и не бросит груз, когда станет тяжело.
Фарин посмотрел на него с недоверием.
– Заплатишь?
– Накормлю всех. А утром при Хроальде назову каждого по имени.
– И кто станет слушать Пустой Кубок?
Стейнар кивнул на себя.
– Никто.
Фарин почти усмехнулся.
– Тогда зачем называть нас?
– Рядом с моим пустым именем места хватит всем.
Впервые Фарин не опустил глаза.
Они работали до темноты. Нера командовала лучше любого воеводы и ставила людей не по родству, а по умению: одни держали, другие резали и таскали, третьи не паниковали, даже когда мешок оказывался тяжелее ребёнка. Эска пролезала под брёвнами и вытаскивала сухие клинья. Модра заставила стариков греть смолу и не мешать. Борри пришёл сам, с негнущейся рукой и злым голосом, и сразу понял, какая балка упадёт следующей.
Стейнар таскал мешки, пока пальцы не перестали слушаться.
Когда крыша всё же провалилась, зерно уже вынесли.
Снег, глина и сломанная солома рухнули туда, где ещё недавно хранились все зимние запасы двора.
Люди стояли в темноте, мокрые, злые и живые. Ветер рвал дым в сторону моря. Кто-то хрипло рассмеялся от усталости и облегчения.
Стейнар прислонился к стене. Запах мокрого зерна вернул ему другой день.
Дымный амбар.
Крики.
Ему тогда было пятнадцать, и прозвище Пустой Кубок ещё не прилипло к нему. У левого края щитового круга стоял его двоюродный брат Асмунд, сын сестры его матери. Асмунд смеялся так, будто любой страх можно было сбить плечом, если ударить первым. В тот день он дал Стейнару запасной ремень для щита и сказал:
– Не отпускай край. Если он дрогнет, нас сомнут, как мокрую ткань.
Потом ветер повернул дым.
Стейнар увидел не врагов, а амбар. Нижняя дверь была заперта снаружи, возле крыши полз огонь, а внутри кричали дети и били по дереву кулаками. Там хранились зимние запасы всего двора. Там были дети, которых Бранд потом не упомянул бы вовсе.
Асмунд схватил его за рукав.
– Не смей.
Стейнар вырвался.
Он помнил жар у лица, смолу на ладонях, детские пальцы, которые цеплялись за его пояс, и такие тяжёлые мешки, что темнело в глазах. Он помнил, как вытащил последнего мальчика и вернулся к кругу уже после удара.
Асмунд лежал на снегу с открытыми глазами. Край щита, который Стейнар должен был держать, был разломан.
Потом в песне осталось только: Стейнар бежал, Асмунд пал.
Утром Хроальд смотрел на спасённое зерно так, словно не люди его вынесли, а оно уцелело само собой.
Бранд стоял рядом.
– Это нужно отметить, – сказала Нера.
Она сказала это негромко, но вокруг замолчали. Нера редко обращалась к ярлу с просьбами: обычно она распоряжалась на кухне, командовала детьми и следила за огнём.
Хроальд повернулся к Бранду.
Скальд провёл пальцами по струнам, не извлекая ни звука.
– Зерно не смотрит смерти в лицо, – сказал Бранд. – Оно не поднимает щит и не платит кровью. О зерне заботятся, чтобы героям было что есть. Но если мы начнём петь о каждом мешке, то скоро забудем людей, которые умирают с оружием.
Рагнеда не было в зале, но Стейнар ясно представил, как брат рассмеялся бы этим словам.
Нера сжала губы.
Фарин снова опустил глаза.
Бранд не отрицал ни одного факта.
Асмунд действительно умер с оружием, и Бранд берёг память о таких смертях. Но ради величия Асмунда он снова забывал тех, кого тот защищал.
Вечером, когда люди разошлись, Сайва нашла Стейнара у амбара. Он сидел на бревне и чистил из-под ногтей тёмную смолу.
– Ты опять промолчал, – сказала она.
– Бранд говорит лучше.
– Бранд лучше умеет оставлять лишних за пределами песни.
Она села на соседнее бревно, но не вплотную к нему.
– Хочешь услышать строку?
– Если она не про меня.
– Тогда поздно.
Сайва не взяла лиру. Она заговорила почти шёпотом, без музыки, чтобы её не услышали в зале.
– Тот, кто покинул строй, не бросил свой двор. Он вынес детей из огня и сберёг зерно до весны.
Стейнар посмотрел на свои руки.
Слова были простыми, не для большого зала и не в манере Бранда. Но впервые Стейнар услышал о себе всю правду.
– Не пой это, – сказал он.
Сайва улыбнулась уголком рта.
– Поздно.
Из-за стены амбара раздался сухой звук струны.
Бранд стоял в тени. Снег подсвечивал его лицо снизу, отчего оно казалось особенно бледным и жёстким.
– Сайва.
Она сразу поднялась, спокойно, будто давно ждала, что Бранд услышит её.
– Учитель.
– Песнь, которую нельзя вынести к очагу, не надо сочинять в грязи.
– Некоторые рождаются только там.
Бранд посмотрел на Стейнара.
В его взгляде не было ни ревности, ни злобы, ни страха. Он смотрел сосредоточенно и холодно, словно уже решал, как пресечь непослушание.
– До конца зимы ты не открываешь пиры, – сказал он Сайве. – Будешь повторять старые припевы за младшими, пока не вспомнишь, что в памяти рода нет места жалости.
Стейнар шагнул вперёд.
Сайва едва заметно качнула головой. Не надо.
Если Стейнар станет спорить, Бранд усилит наказание и скажет, что Сайва нарушила запрет ради него. Если промолчит, то покажет, что не способен её защитить.
Скальд ушёл. Сайва осталась стоять у тёмного амбара, и ветер шевелил её волосы у висков.
– Теперь ты видишь? – спросила она.
– Что?
– Одна строка о тебе обошлась мне в место у очага.
Он хотел пообещать, что вернёт ей место у очага, но не знал, сможет ли исполнить обещание.
Вместо этого Стейнар поднял с земли щепку и бросил её в погасшую смолу.
– Если Бранд так испугался одной незаконченной песни, значит, ты задела его сильнее, чем думаешь.
Сайва долго смотрела на него.
Потом тихо сказала:
– Или ты сам ещё не знаешь, чем всё это кончится, Пустой Кубок.
Она ушла первой.
Стейнар остался у спасённого амбара, о котором никто не собирался петь.
И впервые понял: ему незачем добиваться строки у Бранда.
Ему нужна другая песня – та, в которой помнят не только павших воинов, но и людей, спасавших детей и зерно.
Открыть в читалке