Рагнед вернулся через два дня с серебром, чужими козами и двумя ранеными людьми. Его возвращению радовались громче, чем спасению зерна: по старому обычаю кровь заслуживала песни, а еда – нет.
Бранд спел о набеге уже к ночи.
В песне Рагнед был стремителен, как брошенное копьё. Люди у очага били ладонями по столам. Даже раненые улыбались: стоило их боли попасть в песню, и терпеть её становилось легче.
Стейнар слушал с нижнего конца стола и считал не удары по дереву, а мешки, коз, людей и долги. Добычи оказалось меньше, чем обещал Рагнед, но залу хватило и этого, чтобы веселиться. Один раненый больше не сможет грести. Второй потеряет глаз. Весной о них уже не вспомнят, если только кто-нибудь не умрёт так, чтобы попасть в новую песню.
После песни Хроальд позвал Стейнара к очагу.
Зал обрадовался ещё до того, как ярл заговорил: все поняли, что сейчас будут судить Стейнара.
Рагнед стоял рядом с отцом. На его рукаве ещё темнела чужая кровь. Бранд сидел ниже, положив лиру на колени. Сайва была в дальнем ряду, там, где ученики повторяли чужие припевы. Она не смотрела на Стейнара. Лучше бы смотрела с ненавистью.
Хроальд говорил спокойно.
– Зал смеялся над чашей, которую я тебе дал. Потом ты купил гнилой корпус и собрал вокруг себя людей, которым нечего терять. Теперь все говорят, будто ты выбрал собственный путь.
– Я никому такого не говорил, – сказал Стейнар.
– В этом твоя беда. Другие говорят за тебя.
Рагнед улыбнулся.
– Дай ему меч, отец. Пусть хоть раз сам скажет за себя.
К очагу вывели одного из молодых воинов Рагнеда. Он был не самым сильным в дружине, но рядом с ним Стейнар выглядел смешно. На щеке у парня алела свежая ссадина; по его довольной улыбке было видно, что он рассчитывает без особого риска заработать строку в песне.
– Поединок до первой крови, – сказал Хроальд. – Смоешь позор или подтвердишь, что заслужил его. Меня устроит любой исход.
Люди подались вперёд, ожидая ответа.
Стейнар посмотрел на мечи у стены, потом на пустую чашу перед собой. Бранд велел поставить её на стол заранее, чтобы зрители сразу поняли, над кем им предстоит смеяться.
Если он выйдет и проиграет, Бранд получит красивую строку о трусе, который попытался стать мужчиной слишком поздно.
Если он выйдет и победит, Бранд получит другую строку: о Пустом Кубке, который наконец понял, что достоинство покупается кровью.
В обоих случаях песня останется той же.
Менялось лишь то, каким Бранд покажет Стейнара в песне.
Он поднял пустую чашу.
– У меня есть старое право.
Хроальд прищурился.
– Какое?
– Человек, купивший корабль на собственное серебро, без помощи рода, может уйти за море до весеннего тинга. Если вернётся с добычей, на тинге решат, какую долю ему дать. Если не вернётся, песни сами решат, был он глуп или проклят.
В зале зашумели.
Рагнед перестал улыбаться.
Хроальд долго смотрел на сына, и в этом взгляде впервые за вечер появилась не злость, а усталость. Он понял, к чему ведёт Стейнар. Иначе и быть не могло: простак не дожил бы до белой бороды во главе рода.
– Ты просишь позволить тебе уйти вместо поединка?
– Я прошу права не проливать кровь на твоём полу, зная, что Бранд всё равно исказит случившееся.
Это была почти дерзость. Почти.
Бранд тронул струну одним пальцем.
– Пусть идёт, – сказал скальд. – Песня любит и тех, кто возвращается, и тех, кто остаётся за морем.
Теперь Хроальд улыбнулся. Не сыну. Бранду.
– Хорошо. Возьмёшь свой купленный корпус. Но не получишь ни воинов рода, ни оружия, ни парусины, ни припасов из моего дома. Кто пойдёт с тобой, останется без моей защиты.
Стейнар поклонился.
– Этого достаточно.
Рагнед шагнул ближе.
– Ты не найдёшь людей.
– Тогда корабль будет легче.
Зал рассмеялся, но на этот раз иначе. Стейнар не победил – он просто отказался от поединка, к которому его подталкивали. Люди рассчитывали увидеть, как его побьют, и теперь не знали, как над ним смеяться.
Наутро двор говорил о бегстве.
Это было полезно.
Пока воины обсуждали его трусость, Стейнар искал тех, кого Хроальд не стал бы удерживать, потому что не видел от них пользы. Борри пришёл первым, хотя потом весь день твердил, что просто хочет посмотреть, как быстро мальчик разорится. Фарин появился у воды с двумя гребцами. Они не имели доли ни в одном корабле, а значит, ярл не считал их потерей. Нера принесла мешок соли, три связки сушёной рыбы и сказала, что без неё они отравятся собственной стряпнёй раньше, чем выйдут в море. Модра привела Эску за рукав, будто девочка была украденной ложкой.
– Она не пойдёт, – сказал Стейнар.
Эска показала зубы.
– Я уже заняла место.
– Где?
Она указала на трюм.
– Маленькое.
Модра развела руками.
– Попробуй отнять у неё это маленькое место, сын ярла. Я посмотрю и согреюсь.
Сайва пришла последней, без лиры.
– Нет, – сказал Стейнар раньше, чем она успела открыть рот.
– Я ещё ничего не просила.
– Ты хочешь пойти.
– Я хочу услышать море без песен Бранда.
– Бранд окончательно выгонит тебя из зала.
– Он уже начал.
Стейнар сжал пальцы на краю чаши.
– На корабле мало еды.
– Считай меня лишним ртом, – сказала Сайва. – Тогда запрещать нечего: лишних никто не удерживает.
Он понял её расчёт. Певчей Хроальд мог запретить отплывать. Но Сайву уже лишили места у очага, так что ярл мог сделать вид, будто ничего не теряет.
– Ты слишком умна, чтобы быть просто лишним ртом.
– А ты слишком плохо врёшь для труса.
Борри из-за корпуса хрипло сказал:
– Если вы закончили щипать друг друга словами, пусть кто-нибудь принесёт смолу. Этот корабль сам себя не залатает.
Они работали весь день.
К вечеру пришёл Кетиль Соль с мягкой улыбкой и предложил хороший парус в обмен на часть будущей добычи. Стейнар отказался. Кетиль лишь улыбнулся: он явно рассчитывал, что позже нужда заставит Стейнара согласиться.
Ночью лучший короткий парус исчез у торговца и оказался на корабле Рагнеда.
Рагнед пришёл к берегу сам. В руках он держал свёрток старой ткани.
– Не говори, что я не помог брату, – сказал он.
Он бросил ткань на снег.
Это был рваный парус: серый, тяжёлый, с пятнами соли и старой красной нитью у края. Борри опустился на колено и тронул ткань двумя пальцами.
– Погребальная метка, – тихо сказал он.
Рагнед услышал и улыбнулся шире.
– Нашли у людей, которые не вернулись из западных вод. Подумал, вам подойдёт.
Фарин отступил на один шаг.
Эска перестала жевать сушёную рыбу.
Сайва смотрела на парус так, будто уже слышала, какую песню Бранд сложит об этом подарке.
Стейнар наклонился, поднял ткань и встряхнул её. Соль посыпалась на снег мелкими белыми крупинками.
От ткани пахло морской солью и плесенью; под ними чудился сладковатый запах давней смерти.
– Спасибо, – сказал Стейнар.
Рагнед нахмурился.
Стейнар передал ткань Борри.
– Мёртвым он больше не нужен. Посмотрим, послужит ли живым.
Старый мастер медленно, невесело улыбнулся. Похоже, трудная работа его не пугала, а раззадоривала.
Рагнед шагнул ближе и сказал тише:
– Обратно вернёшься не ты, брат. Только слух о тебе.
Стейнар посмотрел на чёрную воду.
– Тогда слух вернётся быстрее. Тебе недолго ждать.
Рагнед ушёл, оставив за собой следы в мокром снегу.
Утром весь старый Север пришёл смотреть, как уходит Пустой Кубок. Не провожать – только смотреть.
Хроальд стоял у верхней тропы. Рядом с ним Бранд держал лиру, но не играл. Стейнар не сомневался: песню о его гибели скальд сочинит ещё до вечера.
Стейнар поднял пустую чашу и поставил её у мачты – не как святыню, а как напоминание о том, что дома за него уже всё решили.
Борри закрепил погребальный парус.
Фарин взял весло.
Нера проверила соль.
Модра усадила Эску в трюм и сказала ей, что если та украдёт что-нибудь нужное, её саму выкинут в воду, а если украдёт что-нибудь ненужное, пусть сперва покажет Модре.
Сайва села ближе к носу без лиры. Её пальцы по привычке двигались, словно перебирали струны.
Когда корабль отошёл от берега, наверху остался дымный зал Хроальда с его песнями и именами. Среди них для Стейнара места не нашлось.
Старый Север отпустил его лишь потому, что все ждали: обратно вернётся только весть о его смерти.
И впервые за много зим Стейнару стало почти легко. Свободы он ещё не обрёл, но рядом плыли такие же, как он: люди, которым не нашлось места в чужой песне.
Открыть в читалке