Плохой корабль шёл тяжело. После каждого взмаха вёсел старый корпус вздрагивал и скрипел.
Серый погребальный парус хлопал над головами. Ветер едва наполнял толстую грубую ткань, в швах которой потемнела соль. Когда Борри натягивал её перед отплытием, старый парус не звенел, как новый, а скрипел и шуршал, будто вот-вот порвётся.
Старый Север остался за кормой, но люди по-прежнему жили по его правилам. Гребцы смотрели на Стейнара и ждали приказа. Фарин держал весло чуть ниже остальных, будто боялся занять больше места, чем ему позволено. Сайва молчала у носа и не касалась голыми пальцами борта, словно ещё не считала себя частью команды.
Когда берег стал ниже, а зал Хроальда превратился в тёмное пятно под дымом, начался первый спор. И спорили не о курсе или ветре, а о том, кто здесь хозяин.
Скарди, широкоплечий бездольный гребец с обмороженным ухом, перестал грести и спросил:
– Если мы ушли без защиты Хроальда, кто теперь за нас отвечает?
Борри выругался, потому что остановленное весло сбивало ход.
– Море отвечает. Греби.
Скарди не двинулся.
– Я спросил не море, а сына ярла.
Стейнар сидел у мачты рядом с пустой чашей. В ней не было ни мёда, ни соли. Ветер уже успел высушить её край, и зарубки внутри казались светлее.
– Ты хочешь знать, кто хозяин корабля?
– Да.
– Корабль купил я.
Скарди кивнул, будто получил худший ответ.
Фарин не поднял глаз, но пальцы на весле сжались.
Старый лад был прост. Кто купил корпус, тот говорил. Кто ел чужой хлеб, тот слушал. С безродным обращались скорее как с грузом, чем как с человеком, даже если без его рук корабль не сдвинулся бы с места.
В том другом мире людей тоже сводили к строчкам в списках, но по записи хотя бы можно было доказать, что человек существовал. Здесь бездольного не требовалось вычёркивать: его имя с самого начала не вносили туда, где принимались решения.
Стейнар мог бы оставить всё как есть.
Так было бы легче и понятнее. Если они вернутся, ему проще будет оправдаться перед Хроальдом. А если Рагнед назовёт этот уход кражей людей, Стейнар сможет ответить, что забрал лишь тех, кто принадлежит ему.
Чужая память подсказывала выгодный ответ: назови безродных своими, и старый лад позволит тебе торговаться от их имени и защищать их как собственное имущество. Хроальду и Рагнеду такой хозяин будет понятнее, чем человек, который даёт право голоса каждому.
Сайва повернула голову.
Она не сказала ни слова. Но Стейнар вспомнил её песню: тот, кто покинул строй, не бросил свой двор.
Тех, кого он хотел спасти, нельзя было снова превратить в груз.
Стейнар поднялся, взял нож у Борри и подошёл к внутреннему борту.
– Если хозяин будет один, со всеми жалобами станут ходить к нему, – сказал он. – Я не нанимался выслушивать вас каждую ночь.
Борри хмыкнул.
– Вот как. Неохота ему, значит.
Стейнар сделал первую насечку на доске. Нож с трудом вошёл во влажное дерево.
– Моя доля – за корпус и пережитый позор.
Он вырезал рядом вторую насечку.
– Доля Борри – за киль, который ещё не развалился, хотя сам мастер давно говорит с ним как с покойником.
Борри замер.
Люди тихо, осторожно засмеялись, но без злобы.
Третья насечка.
– Доля Неры – за соль, зерно и право бить по рукам всякого, кто ест не по счёту.
Нера сидела у мешков и проверяла завязки. Она даже не посмотрела на него.
– Бить буду не только по рукам, – сказала она.
Четвёртая насечка.
– Доля Модры – за травы, старые зарубки и язык, который режет чище моего ножа.
– Мою долю лучше не трогать, – отозвалась Модра из-под плаща. – Кто возьмёт её без спроса, долго не проживёт.
Пятая насечка.
– Доля Сайвы – за песнь, которую нам ещё нельзя петь.
Сайва опустила глаза и прикусила губу. Впервые за утро она растерялась и не успела этого скрыть.
Шестая насечка.
– Доля Эски – за то, что она пролезает туда, куда взрослому не добраться.
Из трюма донеслось:
– Я не маленькая.
– Тогда вылезай и сама отвечай за свою долю.
Люди снова засмеялись.
Фарин всё ещё молчал.
Стейнар подошёл к нему последним.
Перед Фарином он замешкался: эту долю уже нельзя было обратить в шутку.
– Доля Фарина, – сказал Стейнар.
Гребцы перестали улыбаться.
Ветер хлопнул погребальным парусом.
Фарин поднял глаза.
– Не надо.
– Надо.
– Скажут, ты испортил старый лад.
– Они уже сказали, что я испортил себя. Одним обвинением больше, одним меньше.
– У меня нет рода.
– На этом корабле важно не родство, а умеешь ли ты грести.
Стейнар нажал на нож сильнее: он знал, что дома именно эту долю первой объявят недействительной.
Фарин смотрел на зарубку, не веря, что она действительно обозначает его.
– Если у меня есть доля, значит, есть и голос?
– Если ты гребёшь в бурю и мёрзнешь в той же воде, у тебя есть голос.
Скарди с обмороженным ухом сплюнул за борт.
– А если чей-то голос заведёт нас на смерть?
Стейнар вернул нож Борри.
– Тогда остальные успеют его остановить. Когда решает один, ему некому сказать, что он ошибся.
Стейнар говорил нарочито небрежно. Он хотел, чтобы люди приняли этот поступок за лень Пустого Кубка, а не увидели, чем тот рискует.
Но Борри не смеялся.
Старый мастер провёл большим пальцем по насечкам, остановился на имени Фарина и тихо сказал:
– Теперь это не просто корабль.
– А что?
– Доска с именами, за которую нас могут убить.
Стейнар кивнул.
– Значит, не дадим её сжечь.
У нижнего края погребального паруса треснула нить.
Эска, которой велели не трогать ничего нужного, тянула из нижнего шва красную нить. Сайва первой увидела узор на кромке, поднялась и подошла к ткани.
– Не рви, – сказала она девочке.
Эска застыла.
Сайва взяла край паруса в обе руки и расправила его на свету. Красная нить образовывала на ткани ряд коротких изломанных знаков.
– Это не просто погребальный знак, – сказала Сайва.
Борри поднял голову.
– А что ещё?
Она провела пальцем по нити.
– Люди, которые уходили с этим парусом, знали, что могут не вернуться. Они просили не петь о них как о пропавших. Здесь сказано: если ткань вернётся, назовите нас у воды.
Море ударило в борт.
Никто не знал, кем были эти люди, а спросить оказалось не у кого. Старый Север давно назвал их одним удобным словом – пропавшие, чтобы не вспоминать отдельные лица.
Стейнар посмотрел на пустую чашу у мачты, потом на насечки долей.
Плохой корабль уносил их от берега, но в парусе они уже везли просьбу людей, которых этот берег забыл.
Открыть в читалке