Антон принёс рабочие туфли, каких у нас за неделю проходит десяток: чёрные, недорогие, сношенные ровно, без единой истории.
Я выписала квитанцию, сказала, что набойки поставим к среде, и он не ушёл, а остался стоять у стойки, как остаются люди, которым некуда торопиться в четверг вечером. Постоял, посмотрел на стеллаж, спросил, много ли у нас работы. Я сказала, что до Нового года хватит.
Разговорились про еду. Он сказал, что готовит по воскресеньям, на всю семью, с утра и до темноты, и что это единственный кусок недели, который никто не оценивает.
– А в остальные дни? – В остальные дни я в конторе. – Он подумал и добавил то, чего я не спрашивала: – В конторе меня оценивают четыре раза в год.
Я спросила, что он готовил в последнее воскресенье.
Он начал перечислять и на середине перечисления сбился и засмеялся, потому что список выходил длиннее, чем он собирался признавать. Там был холодец, который он ставит с вечера субботы, и пирог с капустой, и что-то из баранины, чего я не запомнила, и отдельно он объяснял, почему нельзя класть морковь.
Я слушала минут пять и не перебивала, потому что ко мне давно никто не приходил с таким лицом.
– А научились где? – Нигде. – Антон пожал плечами. – Бабушка, потом сам. У меня первое время всё горело. Я год жарил лук и год его сжигал, а потом понял, что дело в сковородке, а не во мне.
Он объяснил про сковородку. Потом про то, что дома у него плита плохая, и что он к ней приноровился, и что на чужой плите теперь готовить не может, потому что не чувствует.
– А кто ест-то? – Мы. Жена, дети, тёща по воскресеньям. Иногда соседи заходят. – Он подумал. – Раньше больше заходили. Сейчас у всех дела.
– В воскресенье жена сказала, что я талант гроблю, – проговорил он уже другим голосом. – И спросила: когда ты наконец перестанешь бояться и откроешь своё кафе.
Тут он полез во внутренний карман и вынул блокнот.
Блокнот заказов, узкий и длинный, из тех, что кладут у кассы. Углы обтрёпаны до картона, края страниц засалены до желтизны, десятка полтора листов вырвано под корешок, а на нижнем правом углу обложки светлое пятно там, где его годами открывали большим пальцем. На обложке шариковой ручкой было выведено название.
– «Воскресенье», – прочитала я вслух. – Жена придумала. Ещё когда мы встречались, в шутку. А блокнот я нашёл в понедельник, в куртке. До этого куртку в химчистку сдавала она.
Я его открыла. Внутри всё было пустое, ни одной записи, только линованные страницы и вырванные корешки, и я перелистала до конца и вернулась к обложке.
– А вырвано откуда? – Не знаю, оно так было. – Антон посмотрел на корешки без всякого интереса. – Может, кто-то до меня писал.
Я держала блокнот и видела человека, который давно и всерьёз шёл в свою сторону, просто не сознавался в этом даже себе, и мне было приятно, что вещь пришла к нему такая обжитая, а не пустая и новая, будто ему предстоит начинать с нуля.
– Значит, вы уже начали, – сказала я. – Не сегодня. Давно.
Он посмотрел на меня так, как смотрят люди, которым наконец сказали то, что они хотели услышать, и это, надо признать, приятная минута для обеих сторон.
– А вы откуда знаете? – Я не знаю, что с вещью делали. – Я закрыла блокнот и отдала ему. – Я вижу, где её держали. Работа такая.
Он забрал блокнот, убрал во внутренний карман, застегнул на пуговицу и ушёл гораздо легче, чем пришёл. Про набойки к среде он не переспросил.
Я постояла ещё немного и пошла закрывать.
Открыть в читалке