К старику мы поехали в воскресенье, и всё оказалось не так, как Игорь рассказывал.
Жил он не за городом, а в частном секторе за железной дорогой, в доме с шиферной крышей и с собакой, которая на нас даже не встала. Колодки лежали в сарае, в двух ящиках, и Игорь сел над ними на корточки и просидел минут сорок, а я стояла и смотрела, как во дворе тает вчерашний снег.
– Довоенных нет, – сказал он наконец, не поворачиваясь. – А ты говорил, видел. – Видел. Значит, продал уже. – Он подумал и добавил без всякой обиды: – Или я перепутал.
Старик стоял рядом и молчал. Ему было лет восемьдесят, и он держался так, будто ему всё равно, купим мы или нет, и, кажется, ему правда было всё равно.
– Эти семидесятых, – сказал он. – Вижу, – сказал Игорь. – Хорошие. – Хорошие. Только у меня таких три пары своих.
Дальше они торговались минут двадцать, и мне было стыдно, потому что Игорь торгуется молча. Он берёт колодку, вертит, ставит обратно и вздыхает. Потом берёт следующую. Старик за это время два раза назвал цену сам себе и оба раза её сбавил, а Игорь ни разу ничего не предложил.
– Двенадцать штук, – сказал он в конце. – Забирай, – сказал старик.
Он отдал по цене, за которую я бы взяла и не глядя, и, по-моему, остался доволен, потому что ему хотелось, чтобы вещи ушли к человеку, который умеет их вертеть.
Пока Игорь носил ящики в машину, старик показал мне сарай. Там стоял верстак, накрытый клеёнкой, и на клеёнке ничего не было.
– Двадцать два года на комбинате, – сказал он. – Потом ещё пятнадцать сам. Теперь не могу, руки.
Он показал руки. Пальцы у него не разгибались до конца, и он это показал спокойно, без всякой жалобы.
– А сын? – Сын в Норильске. Он вахтой. – Старик подумал. – Ему это неинтересно, я не в претензии. Каждому своё.
Обратно ехали в темноте. Игорь вёл и рассказывал, что восемь колодок пойдут в дело сразу, а четыре надо будет подработать, и что подработать он их успеет к январю, и что вообще это удача.
– Слушай, – сказал он на мосту. – А чего он верстак не убрал?
Я сказала, что не знаю.
Мы ехали ещё минут пятнадцать, и он больше ничего не сказал, а дома, уже когда мы вносили ящики в подъезд, сказал:
– Я бы тоже не убрал.
Открыть в читалке