Двигатель ставили в среду, и мастер приехал не тот, которого ждали, а его напарник, и Игорь первые двадцать минут был этим недоволен, а потом успокоился, потому что напарник оказался толковый.
Работали они вдвоём, вернее, работал напарник, а Игорь стоял рядом и подавал, и разговаривали они на языке, из которого я понимала одно слово из трёх.
Я в это время принимала заказы у стойки, и в мастерской было не протолкнуться: старый двигатель лежал на полу, ящики Величко стояли у стены, а между ними ходили люди с обувью и осторожно переступали.
– У вас ремонт? – спросила женщина с ботильонами. – У нас улучшение, – сказала я.
К четырём часам всё встало на место. Напарник включил машинку, послушал, что-то подкрутил, включил ещё раз.
И стало тихо.
Не совсем тихо, конечно: машинка шумит, она и должна шуметь. Но исчез тот низкий гул, который я двенадцать лет слышала как фон и перестала замечать, и без него мастерская сделалась вдвое больше.
– Ох, – сказала я. – Вот, – сказал Игорь.
Мы постояли. Напарник собрал инструмент, взял деньги, объяснил, что первую неделю может греться, и уехал.
Игорь сел за верстак и прошил один задник просто так, чтобы послушать.
– Слышишь? – спросил он, не оборачиваясь. – Слышу. – Я вот думаю, сколько я из-за него не услышал за эти годы.
Вечером мы сидели в мастерской дольше обычного, потому что уходить не хотелось. Я домыла кружки, он подмёл, потом мы просто сидели, он на своём табурете, я на стуле у окна, и слушали, как во дворе разговаривают.
Слышно было каждое слово. Двое мужчин обсуждали, куда девать старый диван.
– Двенадцать лет, – сказал Игорь. – Что двенадцать лет? – Двенадцать лет тут вот это всё было слышно, а мы не слышали.
Открыть в читалке