Это было ещё в те недели, когда мы ждали новый двигатель. Тамара принесла туфли в третий раз за год, и это было заметно не по туфлям, а по мне: я узнала пару раньше, чем посмотрела в журнал.
– Опять по внешнему краю, – сказала я. – Опять.
Она села на стул у стойки и сразу отставила одну ногу в сторону, будто продолжала стоять сидя. Каблуки у неё были сбиты одинаково на обеих туфлях, что бывает у людей, которые ходят быстро и много, а подошва спереди протёрлась почти до просвета, а это уже про спешку.
– Много ходите. – Две работы и мама, – сказала Тамара. – Утром на Садовой, вечером на Пионерской, между ними мама на Восьмого марта. Пешком быстрее, чем ждать.
Я записала в квитанцию профилактику и новые набойки и спросила, не проще ли ездить.
– Проще, если сесть.
Она подумала и добавила, и было слышно, что говорить ей об этом давно не с кем:
– Я, знаете, весь город наизусть знаю по скамейкам. Где можно сесть на пять минут, где нельзя. Где летом можно, а зимой нет, потому что там всё время ветер с реки. У меня в голове целая карта.
Мы поговорили ещё немного. Она рассказала, что мама у неё после инсульта и всё понимает, но говорит плохо, и что самое трудное не это, а то, что мама стесняется.
– Чего стесняется? – Меня. – Тамара сказала это ровно. – Она сорок лет была старшей медсестрой. А теперь я ей ложку держу.
Потом рассказала про Садовую, где начальница молодая и хорошая, и про Пионерскую, где начальница молодая и плохая, и как отличить: хорошая спрашивает, во сколько ты уходишь, а плохая спрашивает, почему ты ещё не ушла.
– А выходные у вас когда? – Воскресенье. Полдня. – А вторые полдня? – А вторые полдня мама.
Она сказала это без всякого нажима, просто отвечая на вопрос, и я не нашлась, что сказать, и поэтому спросила, не холодно ли ей в этих туфлях в ноябре. Она сказала, что холодно, но зимние ещё не по погоде.
– А вы их не считали? – спросила я.
Она посмотрела на меня, как смотрят на человека, задавшего неприличный вопрос.
– Кого? – Скамейки. Сколько их у вас на маршруте.
Тамара молчала секунды три, и за это время успела начать считать и сбиться.
– Не знаю, – сказала она наконец. – Много. Штук сорок. Или больше.
Потом ушла, и я про неё не думала до самого её возвращения.
Открыть в читалке