Про Сафонова Игорь спросил во вторник, ровно через неделю, и спросил так, между делом, что я сначала не поняла, о чём речь.
Мы разбирали гостиничную партию. Ботинки пришли обратно на подгонку, потому что в гостинице сменился завхоз и решил, что подъём высоковат, и Игорь был этим раздражён третий день, потому что подъём был нормальный, а завхоз новый.
– Слушай, – сказал он, не отрываясь от колодки. – А тот старик приходил ещё? – Какой? – Ну который про отца спрашивал. Осенью.
Я в это время считала пары и не сбилась. Это я помню точно, потому что потом много раз проверяла себя на этом месте: не сбилась, не остановилась, ничего у меня не дрогнуло. Просто сосчитала до конца и записала в тетрадь цифру.
– Приходил, – сказала я.
Игорь поднял голову.
– И что? – Ничего. Ты с футлярами возился, я не стала звать. Посидел, чаю попил. Про училище рассказывал.
Это было правдой. Всё это было чистой правдой, и я даже не почувствовала, что говорю неправду, потому что и не говорила её.
– А чего хотел-то? – Да ничего конкретного. Он на пенсии, ходит, вспоминает.
Игорь хмыкнул и вернулся к колодке.
Я стояла и думала, что вот и всё, что разговор кончился, и что кончился он сам, без моего участия. И в эту секунду он спросил ещё раз, тем же голосом, каким спрашивал про подъём.
– А он не оставлял ничего?
Между этим вопросом и моим ответом ничего не было. Ни паузы, ни мысли, ни выбора. Я потом искала в памяти этот промежуток и не нашла: там пусто, как на плёнке, где кадр выпал.
– Нет, – сказала я.
Игорь кивнул и стал подтачивать подъём.
Я вышла в переднюю, встала за стойку, открыла кассу и посмотрела на лоток. Лоток лежал ровно. Под ним лежала бумага, сложенная вчетверо, и не было ни одной причины, по которой Игорь туда полез бы, потому что кассу веду я и он не считал выручку ни разу за двенадцать лет.
Потом пришла женщина с детскими сапожками, и я приняла сапожки.
Открыть в читалке