Они пришли вдвоём в конце марта, к закрытию, и я сразу поняла, что это не случайно, потому что Сафонов пропустил женщину вперёд и придержал дверь, а дверь у нас такая, что её не придерживают, её толкают.
– Это Нина Сергеевна, – сказал он. – Она сама захотела.
Женщина была лет пятидесяти, в синем пальто, коротко стриженная, с сумкой через плечо. Она поздоровалась и посмотрела на меня внимательно и спокойно, и я поняла, что она меня узнала, хотя видеть не могла.
– Нина, – сказала она. – Я вам записи присылаю.
Я знала, кто она. Я просто никогда не думала, как она выглядит.
– Игорь Ильич не звонил, – сказал Сафонов, ни к кому не обращаясь. – Я подождал до Нового года и понял, что не позвонит.
Он сказал это без всякого выражения, как говорят о погоде, и больше к этому не возвращался.
Игорь был за перегородкой и работал, и было слышно, как он работает. Слава ушёл в шесть.
Я предложила чаю. Нина сказала, что не надо, но я всё равно поставила три кружки: себе, Сафонову и ей. Третья у нас теперь Славина, он принёс свою в декабре, потому что из наших ему не досталось. Она села на тот же стул у окна и к своей так и не притронулась. Сафонов остался стоять у стены, довольно далеко от нас обеих, и держал кружку обеими руками.
– Я вам сейчас расскажу, – сказала она. – Николай Аркадьевич говорит, вам надо знать. Я подумала и решила, что, наверное, надо.
И рассказала.
Рассказывала она ровно, короткими предложениями, без единого лишнего слова, как рассказывают то, что проговорили про себя много раз. Я не перебивала.
Договорились на год. Павел уехал в марте, она осталась, потому что квартира съёмная и платить надо было, и работа у неё была здесь, и мать здесь. Год прошёл. Он позвонил и сказал, что мастер берёт его на второй сезон, потому что за один сезон ничему не научишься, и это была правда.
Потом появилась работа в Костроме, серьёзная, за деньги. Потом ещё одна звонница, и на неё нашлись благотворители, и такое бывает раз в жизни. Потом мастер сказал, что теперь есть смысл доучиться до конца, потому что после сорока переучиваться уже поздно.
– Каждый раз было по делу, – сказала Нина. – Я вам это отдельно говорю. Ни одного раза не было по глупости.
На четвёртый год она поехала к нему сама, посмотреть, и пробыла две недели.
– И там всё хорошо, – сказала она. – У него там комната, работа, люди. Он мне всё показывал. Он живой стал, я такого лет пятнадцать не видела.
Она помолчала.
– А возвращаться было уже некуда. Не потому, что я не пустила бы. А потому, что нечего было возвращать. Я за четыре года стала одна жить. Оно как-то само сделалось.
Сафонов стоял у стены и не сказал ничего.
– Мы не ругались, – добавила Нина. – Вы не думайте. Мы и сейчас созваниваемся. Я записи слушаю, он мне присылает.
– Зачем вы мне это рассказываете? – спросила я.
Она подумала.
– Не знаю. Николай Аркадьевич сказал, вы человек, который спрашивает. Я подумала: пусть тогда знает, что бывает дальше.
Она сказала это без всякого нажима. Я запомнила её лицо в эту минуту и, по-моему, буду помнить всегда: спокойное, немного усталое, и никакого укора в нём не было. Укор я бы вынесла.
Потом она посмотрела на часы и сказала, что ей на автобус.
Я вышла с ней на крыльцо. Мы постояли, она застегнула пальто, поправила сумку и сказала, что ей до Кировского сорок минут, если без пробок. Потом сказала «до свидания» и пошла к остановке.
Я вернулась, собрала кружки, унесла их в раковину, вымыла две. Третья была полная и холодная, и я вылила её в раковину и не стала мыть. За перегородкой Игорь выключил машинку.
В мастерской стало тихо.
Открыть в читалке