В среду я собирала стирку.
В куртке у Игоря было то же, что всегда: болт, два чека и монета в десять рублей, потемневшая с одного бока. Та самая – я её узнаю, она у нас ходит по карманам года три и никак не потратится.
И ещё там было вот это.
Плоская деревянная шпулька, тёмная, размером с половину ладони, и на ней нитка. Нитка была намотана вся, целиком, ровными рядами, и её ни разу не разматывали: конец был по-фабричному подоткнут под витки.
Я вынула её и положила на подоконник, к монете и чекам.
Потом взяла обратно.
Дерево было гладкое, без единой заусеницы и без выработки: щёчки чистые, ось не разбита, на торцах нет ни одной вмятины от пальцев. Нитка нигде не выгорела, а лежалая всегда выгорает с одной стороны. Ни клейма, ни номера, ни следа краски.
Совершенно ничья.
Я стояла с ней у машины минуты три.
Что она означает, я не поняла. Я и сейчас не знаю. Такими шьют по коже вручную, и такими же шьют по бумаге, и у Величко в мастерских ими наверняка тоже что-нибудь делают, и это три разные жизни, и ни одна из них не была написана на шпульке.
Игорь в комнате смотрел телевизор, громко, как всегда. Я слышала из кухни каждое слово, а он меня не слышал вовсе.
Он и не заметил бы, наверное. Он половину того, что находится у него в карманах, не замечает. Болт этот лежит там с зимы.
Я закрыла машину, поставила отжим и пошла на кухню.
Утром я пришла в мастерскую первая, как всегда, потому что открываю я.
Сняла плащ. Повесила халат. Включила свет в передней, но не в мастерской, потому что в мастерской свет включает Игорь. Открыла кассу ключом, вынула лоток с мелочью и положила шпульку на дно.
Там уже лежала бумага, сложенная вчетверо.
Я подвинула её вбок, чтобы шпулька легла ровно, и опустила лоток на место. Лоток встал как надо, без перекоса, и, когда я закрыла кассу, ничего не звякнуло.
Потом пришёл Игорь, включил свет в мастерской, и начался день.
Открыть в читалке