Это было в ноябре, во вторник, и никакого повода не было.
То есть повод был бы через неделю, и ещё через месяц, и всегда: у нас всегда что-нибудь сдаётся, кто-нибудь не справляется и кому-то нельзя портить вечер. Я это знала и поэтому выбрала день, в котором не происходило ничего.
Слава ушёл в шесть. Я закрыла, повесила табличку и не стала гасить свет.
– Ты чего? – спросил Игорь из-за перегородки. – Иди сюда.
Он вышел, вытирая руки, и остановился, потому что я стояла у кассы с открытым ящиком, а кассу при нём я не открываю никогда, там нечего смотреть.
За двенадцать лет он ни разу не спросил, сколько у нас в кассе. Он спрашивает, хватит ли на аренду, и этого ему достаточно.
Я вынула лоток и поставила его на стойку.
Потом достала бумагу, развернула и положила перед ним. Потом положила рядом шпульку.
– Это копия того согласия, – сказала я. – Сафонов оставил её в ноябре прошлого года и просил передать. Я не передала. Когда ты спросил, не оставлял ли он чего-нибудь, я сказала «нет», и это была ложь. Шпулька была у тебя в куртке в марте, я нашла её при стирке и убрала сюда. Копия лежит тут одиннадцать месяцев. Шпулька – с весны.
Игорь стоял и смотрел на стойку.
Я не готовила эту речь. То есть готовила, конечно, месяцами, только вслух она вышла не такая: короче и суше, и в ней не было ни одного слова про то, почему я так делала. Оказалось, что если говорить по порядку, то на «почему» просто не остаётся места.
Он не взял бумагу сразу. Он вообще ничего не сделал секунд десять, и я успела за это время подумать, что вот теперь и всё.
– Одиннадцать месяцев, – сказал он. – Одиннадцать.
Он взял бумагу и стал читать, и читал долго, потому что читает он медленно и всё до конца, включая типографскую рамку и номер бланка.
– «К работе не приступил», – прочитал он вслух. – Есть ещё одна бумага. Я ездила в архив в сентябре.
Я положила рядом накладную.
Он прочитал и накладную, и я видела, как он дошёл до даты и вернулся к первой бумаге, и сверил, и опять вернулся.
– Он его забрал. – Забрал. Через четыре дня после того, как расписался.
Игорь положил обе бумаги на стойку, ровно, одну на другую, и посмотрел на шпульку. Трогать её он не стал.
– А это откуда? – Не знаю. Такие появляются у людей после разговора. У тебя появилась после того, как Сафонов спросил про нож.
Я услышала, как это звучит вслух, и не стала ничего прибавлять.
– После разговора, – повторил Игорь. – Да. – С тобой?
Он спросил это без всякой подготовки, глядя на меня, и я поняла, что он спрашивает не про мировое устройство, а про свою жену.
– Нет, – сказала я. – Не со мной. Я как раз всё сделала, чтобы разговора не было.
Он молчал долго.
– Ты боялась, что я уйду, – сказал он наконец. – Да. – Из мастерской? – От меня.
Игорь взял шпульку. Он повертел её, посмотрел на нитку, попробовал ногтем щёчку – он не может не проверить дерево, – и положил обратно.
– Ну ты дура, – сказал он.
И ушёл на кухню ставить чайник.
Я осталась стоять у кассы с открытым ящиком. Потом сложила бумаги, положила их обратно под лоток, потому что больше некуда, и поняла, что делаю, и вынула, и положила на стойку, и лоток поставила на место, и закрыла кассу.
Ужинали мы в тот вечер как всегда. Он ел и смотрел в телефон, и один раз показал мне какую-то ерунду про машины, и я посмотрела.
Больше по существу он в тот вечер ничего не сказал.
Открыть в читалке