В январе, за неделю до того, как ему выходить, он сам достал из ящика свёрток и развернул на кухонном столе, рядом с двумя бумагами, которые так и лежали в шкафу между блокнотами.
– Смотри, – сказал он. – Номер сходится.
Номер на накладной и номер, продавленный у черенка под краской, сходились. Он нашёл его сам, отскоблив краску иголкой, и, судя по всему, занимался этим не один вечер.
Мы сидели за столом, и между нами лежали нож, две бумаги и шпулька.
Он ни разу за эти недели не кричал и почти ничего не спрашивал, кроме того воскресного вечера, и я успела решить, что не спросит уже никогда. Оказалось, он просто скоблил краску.
Тогда я и спросила.
– Зачем отец оставил тебе переплётный нож, если сам не переплёл ни одной книги?
Игорь не ответил сразу.
Я сидела и держала руки на столе и ни разу не подумала, чего мне хочется услышать. Это оказалось не подвигом, а просто работой: не думать о том, о чём привыкла думать всю жизнь. Похоже на то, как не трогают языком больной зуб.
– Не знаю, – сказал он. – Он мне про это ничего не говорил. Он вообще про работу мало говорил.
Он повертел нож.
– Может, хотел, чтобы у меня был выбор. – Игорь подумал ещё. – А может, просто не смог выбросить. Я бы тоже не смог.
И это было всё.
Потом он завернул нож в ту же ткань и сказал:
– Пусть тут лежит. Это его.
А шпульку положил в карман.
Открыть в читалке