Ночью я увидел бланк.
Уточню сразу, чтобы потом не возвращаться: бланк я видел не глазами.
Разница есть, и она важная. Если бы он висел в воздухе, его увидели бы другие, и вся моя история была бы совсем короткой. Он стоял там, где у человека стоит воспоминание о только что виденном: закроешь глаза после свечи, и свеча ещё немного есть.
Только он не гас.
Мне и самому сперва показалось, что я переработал: днём мы перебирали зерно, вечером я носил воду, потому что в кухонной графе от человека ждут не таланта, а того, чтобы ведро оказалось там, где оно нужно.
Но бланк никуда не делся. Он висел перед глазами, светлый и ровный, примерно там, куда смотришь, когда думаешь о своём. Я закрыл глаза, и бланк остался. Открыл, и он тоже остался.
> Носитель определён. Начальная ступень отсутствует. > Прогресс начисляется за поцелуй. > Величина начисления определяется подлинностью жеста, отданного носителю.
Я прочитал это три раза, и с каждым разом слово «отданного» нравилось мне всё меньше, хотя тогда я бы не смог объяснить, почему.
Про системы у нас слышали все. На кухне после отбоя рассказывают истории, в которых система достаётся кому-нибудь совершенно безнадёжному, после чего он за полгода делается ужасом трёх провинций. У этих историй есть твёрдые правила: герой обязательно сирота или младший сын, обидчик обязательно из богатого дома, и обязательно есть красавица, которая сперва смеётся, а потом нет.
Замечательны они другим. В них никогда не сообщается, чего именно система требует взамен. Она просто есть, и от неё сплошная польза, и рассказчик переходит к тому, как герой в конце входит в тот самый богатый дом.
Моя сообщила требование сразу, второй строкой, не дожидаясь просьбы.
– Это шутка? – спросил я вслух.
Бланк не изменился.
– Ты меня слышишь вообще?
Бланк подумал, или мне так показалось, и сменился другим:
> Запрос не относится к учёту.
Я сел на постели.
За следующие полчаса я выяснил про свою систему всё, что можно выяснить лёжа в темноте. Она отвечает не на всё. Она не объясняет своих оценок. Она не советует, не подбадривает и не желает доброго утра. На вопрос «а нельзя ли как-нибудь иначе» она выдаёт строчку про то, что запрос не относится к учёту, и делает это ровно тем тоном, каким писарь в управе объясняет, что бумага подана не по форме.
Ещё через полчаса я обнаружил, что спорю с бланком вслух, в темноте, в комнате, где за стеной лежит сушёная рыба, и решил, что открытий на одну ночь довольно.
Уснуть всё равно не вышло, потому что я начал считать.
Кого я вообще целовал за четырнадцать лет? Список получился короткий и весь состоял из тех, кого я в детстве считал роднёй. Последняя запись семилетней давности: тётушка Мэй поймала меня в проходе и чмокнула в макушку, а я вырвался, потому что мне было семь и я был занят.
Вот и весь мой начальный капитал.
Спал я, если это можно назвать сном, часа два.
Всё это время я лежал и перебирал варианты, кого можно поцеловать, не объясняя зачем, и список выходил такой, что я под утро начал смеяться в подушку.
Родня: нет родни. Ровесники: исключено по причинам, которые объяснять не надо. Наставники: даже думать смешно. Женщины на кухне: возможно один раз, после чего вся кухня будет знать, а я буду выгнан.
К рассвету у меня в списке значилось ноль позиций, и я, помню, подумал, что система, вероятно, ошиблась носителем.
Утром бланк исчез, и я почти успел решить, что переработал.
Потом я нёс на кухню воду и на повороте столкнулся с тётушкой Мэй. С той самой, живой и по-прежнему очень быстрой для своих лет.
Ведро я удержал. Она посмотрела на меня, на ведро, на серую одежду двора, поняла про вчерашнее всё и сделала единственное, что умеет делать в таких случаях: поднялась на цыпочки и поцеловала меня в макушку.
– Ничего, – сказала тётушка Мэй. – Кухня тоже люди.
И ушла.
А передо мной встало:
> Зафиксирован контакт. Подлинность 0,2. Начислено 0,2 единицы. > Основание: сочувствие.
Я стоял в проходе с полным ведром и смотрел на цифру.
Радости не было. Она пришла позже и совсем с другой стороны.
Первой была неловкость. Человек только что меня пожалел, это было приятно, и теперь у этой приятности имелось числовое выражение. Две десятых.
Мне стало стыдно перед тётушкой Мэй, хотя она уже свернула за угол и ни о чём не подозревала.
Я простоял в проходе, наверное, минуту, и за эту минуту успел дважды пожелать, чтобы бланк исчез, и один раз проверить, не появилось ли чего-нибудь ещё.
Ничего не появилось. Две десятых висели и не двигались, и было в них что-то невыносимо канцелярское: не «тебя пожалели», а «зафиксирован контакт».
К обеду о поцелуе знала вся кухня.
Я до сих пор не понимаю, кто успел увидеть: проход был пустой, я проверял. Но к обеду тётушке Мэй пели через котёл, что она завела себе жениха из молодых, и спрашивали, когда свадьба, и одна из прачек сказала, что в её годы это даже похвально.
Тётушка Мэй отбивалась громко и весело, как отбиваются женщины, которым такое приятно, и заодно один раз, коротко, посмотрела в мою сторону.
Так я узнал вторую вещь про свою систему, и она мне тоже не понравилась.
Начисляют мне, а платят другие.
Открыть в читалке