Выяснять цену пришлось окольным путём, потому что спросить было решительно не у кого.
Разговор я представил сразу. «Наставник, а сколько единиц прогресса нужно на нулевую ступень?» – «Тан Ю, тебе на неё не нужно нисколько, у тебя её нет». На этом беседа кончалась, появлялся новый слух, а ответа по-прежнему не было.
Так что я пошёл в библиотеку, где меня не ждали, но и не гнали.
Хранилище нижнего круга открыто для всех, потому что там нет ничего, за что стоило бы драться: уложения, наставления о пользе усердия и восемь полок счётных книг за прошлые годы. Ученики туда не заходят вовсе. Хранитель меня не гнал.
Первый вечер я потратил впустую, потому что искал не там. Я искал в наставлениях, полагая, что про ступени пишут в книгах про ступени. В книгах про ступени пишут про усердие, про чистоту помыслов и про то, что торопливый юноша подобен реке в половодье, и ни в одной из них не сказано ни единого числа, потому что числа в таких книгах считаются низким предметом.
На второй вечер я сообразил и пошёл в счётные.
Секта, при всей её возвышенности, кормит четыреста человек, а четыреста человек – это зерно, масло, ткань и дрова, и всё это надо считать. Там, где считали, нашлись и числа.
Хранителя звали Пэй, ему было за семьдесят, и он был глух настолько, что разговаривать с ним приходилось запиской.
За четыре вечера мы не сказали друг другу ни слова. Он сидел у входа и чинил переплёты, я сидел в углу с книгами, и один раз он молча подвинул мне лампу, а на третий вечер так же молча принёс воды.
За четыре вечера мы не обменялись ни одной фразой, и, если считать по количеству неудобных вопросов, отношения складывались прекрасно.
Своё я нашёл на четвёртый вечер, в приложении к уложению о довольствии, среди таблиц, которыми выводят, сколько зерна идёт на человека в год.
Таблица была про другое: она объясняла, почему ученику первой ступени полагается на четверть больше крупы, чем работнику двора. Составитель, человек добросовестный, пояснил это в примечании, и в примечании стояло, что на формирование даньтяня расходуется энергия, эквивалентная ста единицам, каковой расход и покрывается усиленным довольствием в первый год.
Сто единиц. Нулевая ступень. То, с чего у всех начинается.
Я сидел над этой строкой довольно долго. Меня в ней задело даже не число, а слово «покрывается»: выходило, что вся тайна, из-за которой я не спал уже вторую неделю, давно посчитана, записана и учтена в смете на крупу.
Строку я переписал на клочок и понёс к себе, как носят домой найденную монету.
Дальше следовало узнать, чего стоит поцелуй, а для этого требовался поцелуй. Для человека, которому нужно было всего сто единиц, положение складывалось неудачно.
Я сел со счётной книгой, взял поля пошире и начал столбик.
Тётушка Мэй, сочувствие: 0,2. Одна штука за четырнадцать лет.
Если и дальше пойдёт таким темпом, полные сто единиц я наберу за семь тысяч лет, что несколько превышает мои планы.
Значит, тётушка Мэй не годится. Годится что-то, чего много.
Я сидел над этим столбиком третий вечер, когда в кладовую заглянул повар Гуан, увидел меня со счётной книгой и остановился в дверях.
Счётная книга на кухне – предмет не праздный. По ней принимают крупу, по ней списывают масло, и человек, который сидит над ней ночью с ножом для очинки, выглядит совершенно определённым образом.
Гуана к тому времени я знал две недели и относился к нему с осторожностью, потому что он был первым взрослым, от которого зависела моя жизнь напрямую.
Ему было тогда сорок с небольшим. При кухне он стоял уже пятнадцать лет и начинал так же, как я, с воды и дров. Он был первым взрослым, от которого моя новая жизнь зависела напрямую.
– Ты что делаешь? – спросил Гуан.
– Считаю.
– Что считаешь?
– Своё.
Гуан вытер руки, подошёл и посмотрел на поля, где у меня стояли столбиком «0,2», «100» и «7000». Потом посмотрел ещё раз: с первого раза ничего не понял, со второго понял неправильно и помрачнел.
– Тан Ю. Ты у меня из книги ничего не вычитаешь?
– Нет.
– Потому что если недостача, её найдут не на тебе, а на мне. Я тут пятнадцать лет.
– Гуан, я не трогал книгу. Я взял поля.
– Поля тоже мои. Покажи, – сказал Гуан.
Я показал. Он взял календарь, поднёс к лампе и честно попытался разобраться, а разобраться там было не в чем: три числа без подписей и стрелка между ними.
– Что это?
– Это сколько мне надо.
– Чего надо?
– Гуан, – сказал я. – Ты правда хочешь знать?
Он подумал ровно столько, сколько нужно, чтобы понять вопрос целиком, и вернул мне календарь.
– Не хочу, – сказал он.
Разговор кончился ничем, но с той ночи книгу запирали, а меня к утреннему приёму крупы больше не звали, и это была первая должность, которой я лишился за свою арифметику. Не последняя.
Считать я стал у себя, на обороте старого календаря, и, надо сказать, там было даже удобнее.
Итог столбика к концу недели выглядел так.
Нужно: 100. Есть: 0,2. Не хватает: 99,8.
И ни одного соображения о том, откуда взять недостающее, потому что все известные мне источники начислений были людьми, а люди, как я к тому времени успел понять, целуют не по расписанию.
Оставалось выяснить, что система считает человеком.
Открыть в читалке