Прежде чем идти в амбар, я потратил вечер на подготовку и подготовился, как выяснилось, совершенно неправильно.
Я рассуждал так: кошка – животное домашнее, кошек все гладят, значит, надо подойти и погладить. Опыта обращения с кошками у меня к четырнадцати годам было ровно столько, сколько бывает у мальчишки, который вырос при кухне: они ходят, ты их не трогаешь, они тебя не трогают.
Первое, что я узнал в ту ночь, – что гладить и брать на руки это две совершенно разные вещи и что кошка знает разницу лучше меня.
В амбаре при кухне жила серая кошка, и жила она там не для красоты, а по должности: амбар при зерне, зерно при мышах, а кошка при мышах. Гуан звал её «серая» и раз в декаду выдавал ей рыбью голову, отчего между ними установились отношения ровные и деловые, как между управой и податным сословием.
Я вошёл к ней в темноте, с фонарём, и сразу понял, что план мой имел один изъян: я представлял себе, как беру кошку, но ни разу не представил, как кошка отнесётся к тому, что её берут.
Первая попытка кончилась тем, что она ушла под стеллаж и оттуда смотрела. Я лёг на пол и попробовал достать рукой. Рука до неё доставала, и кошка это знала, поэтому отодвинулась ровно настолько, чтобы не доставала, и на этом расстоянии просидела четверть часа, пока я не сдался.
Пока я лежал на полу, я успел подумать одну вещь.
Кошке от меня ничего не нужно.
Это, если вдуматься, странное свойство. Собаке нужно, чтобы её любили. Козе нужно, чтобы её кормили. Человеку нужно решительно всё. А кошка сидит под стеллажом, смотрит на тебя жёлтым глазом и не нуждается ни в единой вещи, которую ты способен ей предложить, кроме еды, да и та не срочно.
Из всех живых существ на свете система назначила мне единственным источником то, которому от меня ничего не надо.
Вторая попытка была умнее. Я принёс рыбью голову из тех, что Гуан выдавал ей по декадам, положил её на середину прохода и отошёл к стене. Кошка вышла, съела рыбью голову, посмотрела на меня и ушла под другой стеллаж. Я пересчитал: одна рыбья голова, ноль начислений. Первый убыток моего предприятия, и, между прочим, не самый крупный.
Третью попытку я готовил полчаса и провёл в темноте, без фонаря, сидя на мешках неподвижно до того, что затекли ноги. Она вышла, обошла меня по дуге, решила, что мешки мешками, и села в двух шагах умываться.
Тут я её и взял.
Успехом это можно назвать в том смысле, что я держал её обеими руками, а она держала меня всеми четырьмя лапами, и мы оба были совершенно уверены в своей правоте. Я поцеловал её в нос. Нос был холодный, слегка пыльный и пах не так, как я почему-то ожидал: не рыбой, а пыльным мешком.
> Зафиксирован контакт. Подлинность 0,01. Начислено 0,01 единицы. > Повторный контакт с этим носителем в текущие сутки начислению не подлежит.
Вторую строчку я прочитал дважды, сел на мешки и произвёл небольшое вычисление, от которого мне стало нехорошо.
Вечером я сел с календарём и составил таблицу, которая решила мою жизнь.
| | даёт | сколько доступно в сутки | чьё | кто увидит | |---|---:|---:|---|---| | курица | 0 | тридцать | двора | все | | коза | 0,03 | одна | двора | все | | собака | 0,05 | две | казённая, при воротах | привратник | | кошка | 0,01 | десяток | ничьё | никто |
Собака платит впятеро против кошки и кончается на второй. Коза платит втрое и кончается на первой, причём вместе с ней кончается и молоко для больных, и моё доброе имя.
Кошка платит меньше всех.
Кошка ничья, кошек десяток, и за кошку никто не спросит.
Я посмотрел на четвёртую строку. После тётушки Мэй, козы и собаки у меня уже было двадцать восемь сотых; не хватало девяноста девяти целых семидесяти двух. Я поделил остаток на одну сотую и получил девять тысяч девятьсот семьдесят две кошки.
Потом поделил на десять и получил девятьсот девяносто семь дней и ещё пятую часть дня. По календарю – девятьсот девяносто восемь.
Почти тысяча дней. Три года без малого.
Если бы одну кошку можно было целовать снова и снова, я бы управился за несколько недель, не выходя из амбара. Строчка означала, что нескольких недель не будет. Будет десять разных кошек в день, каждый день, и, значит, вся моя жизнь на ближайшие три года превращалась не в задачу «поцеловать десять тысяч раз», а в задачу «найти десять тысяч раз кого целовать». Это, как я вскоре выяснил, совершенно другая работа.
Ладонь я разглядел уже при фонаре, снаружи. Три полосы, две глубокие, одна до крови.
Утром Гуан поймал меня у котла и взял за запястье.
– Это откуда?
– Кошка.
– Какая кошка?
– Серая.
Гуан отпустил руку не сразу. Он повернул её к свету, посмотрел на полосы, потом на меня, потом снова на полосы, и всё это молча, потому что он был человек, который сначала смотрит.
– Я пятнадцать лет тут стою, – сказал он наконец. – Меня эта кошка ни разу не тронула.
– Ты её не берёшь на руки.
– Вот именно, – сказал Гуан. – Вот именно, Тан Ю, что я её не беру на руки.
Он отпустил меня и посмотрел так, как смотрят на человека, от которого ждали хотя бы предсказуемости.
– Она мышей ловит, – сказал он. – Ты понимаешь, что она мышей ловит?
– Понимаю.
– Ничего ты не понимаешь. Зерно в амбаре не моё и не твоё, оно списывается по книге, а по книге за него отвечаю я. Кошка при амбаре – это не кошка, это должность. Единственная должность во всей секте, на которую никого не надо уговаривать.
– Я её не пугал.
– Ты её держал, – сказал Гуан. – Я по рукам вижу, как ты её держал. Так не пугают, так ловят.
Возразить снова было нечего.
Серая кошка в ту ночь ушла из амбара и три дня в него не возвращалась, ночуя, по слухам, под навесом у прачечной.
Три дня зерно стояло без сторожа.
Гуан ходил туда утром и вечером, стучал по мешкам палкой и слушал, и один раз я видел, как он присел у стены и разговаривал с пустотой под стеллажом, уговаривая её вернуться. Пустота не отвечала. На четвёртый день кошка пришла сама, как будто ничего не было, и Гуан ей ничего не сказал, и это было самое разумное, что он мог сделать.
Ничего страшного за три дня не случилось. Мыши не успели, и Гуан к концу третьего дня перестал со мной об этом заговаривать.
Но именно с этих трёх дней всё и началось, хотя тогда я этого не понимал.
Открыть в читалке