Меня увидели на одиннадцатый день.
К одиннадцатому дню у меня уже сложилась технология, и я ею, признаться, гордился.
Кошку не надо ловить. Надо дождаться, пока она перестанет тебя бояться. Тогда она сама подходит на расстояние руки, и дальше нужно только не делать резких движений.
Работало это не со всеми и не всегда, но к одиннадцатому дню я выходил на пять-шесть в вечер, и это при том, что первую неделю у меня выходило две.
Я к тому времени уже приноровился и работал по вечерам, когда двор пустеет, а кошки, наоборот, выходят. Одиннадцатым вечером я держал у поленницы рыжую с рваным ухом и был занят исключительно тем, чтобы она не достала мне до лица.
– Ты чего? – сказал мальчишка ключника.
Ему было лет девять, он нёс кувшин и стоял так близко, что я даже не понял, откуда он взялся. Рыжая воспользовалась моментом, вывернулась и ушла на поленницу, откуда стала смотреть на нас обоих с одинаковым осуждением.
– Ничего.
– Ты её поцеловал.
– Нет.
– Я видел, – сказал он с той спокойной уверенностью, с какой дети сообщают вещи, не подлежащие обсуждению.
– Тебе показалось. Темно.
– Не темно, – сказал мальчишка и для наглядности показал кувшином на закат, который в тот вечер был вполне убедительный. – Ты её вот так взял, а потом вот так наклонился. Зачем?
И вот здесь я сделал ошибку.
Я мог сказать правду. Правда звучала бы так: у меня есть система, она платит за поцелуй, я собираю сто единиц по одной сотой, чтобы получить то, что тебе достанется даром в двенадцать лет. Мальчишка бы, скорее всего, не поверил. А если бы поверил, рассказал бы одному человеку, тот ещё одному, и через месяц про мою систему знала бы вся секта, а через три – три соседние, и приходили бы уже не мальчишки с кувшином.
Я мог соврать. Сказать, что проверяю кошку на болезнь, что так учат в одной книге, что это спор.
Я не сделал ни того ни другого.
Я стоял и молчал, и молчал слишком долго, а девятилетний человек с кувшином терпеливо ждал ответа, потому что в девять лет ещё веришь, что на прямой вопрос бывает прямой ответ.
– Иди отсюда, – сказал я.
Вот и всё, что я сумел придумать.
Он пожал плечами и пошёл, и уже от угла обернулся и сказал совершенно доброжелательно:
– Я никому не скажу.
Он и не сказал. Он рассказал.
Разница между этими двумя вещами в девять лет ещё не осознаётся, и, если честно, не только в девять: рассказать одному человеку по секрету и не сказать никому – это в наших краях примерно одно и то же действие, только второе честнее называется.
Дальше я две недели прожил в состоянии, которое лучше всего описать как ожидание погоды.
Я знал, что он рассказал. Я не знал, кому и с какими подробностями, и потому каждое утро выходил во двор, проверяя воздух: не смотрят ли, не замолкают ли. Первые четыре дня не смотрели и не замолкали, и я почти успел решить, что обошлось.
На пятый я услышал за спиной смешок, обернулся, и двое отвернулись слишком быстро.
На седьмой у колодца замолчали при моём приближении, и это уже ни на что не спишешь: у колодца не молчат никогда, у колодца в этом весь смысл.
Прозвище появилось через два дня после того и, по свидетельству очевидцев, придумал его не мальчишка, а кто-то из прачек, услышавший историю в третьем пересказе. Мальчишка ключника остался в ней источником, хотя в каждом новом пересказе подходил ко мне всё ближе и видел всё лучше.
Слово «целовальник» в наших краях вообще-то означает человека при кабацкой бочке, того, кто целует крест, что не разбавляет. Никакого второго смысла в нём отродясь не было. В первый раз я услышал его вполуха у колодца и отнёс к кабаку: две прачки говорили о своём. Потом оно попалось у прачечной уже с уточнением: «тот, с кухни».
На третий раз к кухне как раз привезли бочку рисового вина, и Гуан, искавший грамотного человека для приёмки, окликнул меня через двор:
– Целовальник! Бочку принимать будешь?
Двор засмеялся. Гуан не понял, почему, и обернулся, и по его лицу я увидел, что до этой секунды он не знал, что слово уже ходит.
– Я не то имел в виду, – сказал он мне вечером.
– Я знаю.
– Я про бочку говорил. У нас в деревне целовальник был, при кабаке. Толстый такой.
– Я знаю, Гуан.
– Я бы не стал, если бы понимал.
– Я знаю, – сказал я в третий раз, и мне уже начинало казаться, что утешаю тут я, а не меня.
Он постоял, пожевал губами и добавил единственное, что было можно добавить:
– Прилипнет.
– Может, отвалится.
– Не отвалится, – сказал Гуан. – Тут вон Косого с детства Косым зовут, а он давно уже не косой, ему в столице глаз вправили. Всё равно Косой.
Прилипло.
Открыть в читалке