На второй осени, через полтора года после появления счётчика, на кухне посчитали недостачу.
Считали её не из-за меня. Считали, потому что осенью пришёл черёд внутренней сверки запасов, и старший по двору Су с писарем два дня сверяли принятое с оставшимся, а на третий пришли к Гуану с лицами.
Не хватало зерна. Не то чтобы страшно много: тридцать четыре меры за год при годовом обороте в две с лишним тысячи. Но тридцать четыре меры – это тридцать четыре меры, и их полагалось откуда-то взять или на кого-то записать.
– Мыши, – сказал Гуан.
– Мыши всегда, – сказал Су. – Мыши заложены. На мышей у нас в смете полторы меры, и полторы меры я тебе прощу не глядя. Тридцать четыре не прощу, потому что мне их прощать не из чего.
– Сырость была.
– Сырость была в позапрошлом году, и тогда вышло девять. Я поднимал книги, Гуан. Я всё поднял, прежде чем к тебе идти.
Су положил на стол свою выписку, и это была очень аккуратная выписка, я видел её краем глаза: годы столбиком, недостача столбиком, и последняя строка выпадала из ряда так, что спорить с ней было невозможно.
– Значит, в этом году мышей больше, – сказал Гуан.
– Почему?
Гуан открыл рот и закрыл.
Я стоял в дверях с корзиной и знал ответ. Ответ был устроен так.
Кошек в квартале не стало. Не то чтобы они вымерли: они просто перестали быть там, где были, и переселились туда, где не ходил я. Кошка, которую взяли на руки против её воли, помнит это дольше, чем можно предположить, и рассказывает, судя по всему, соседям. За полтора года я выработал кухонный двор, потом прачечный, потом оба склада, и к осени в пределах ста шагов от амбара не было ни одного животного, которое согласилось бы подпустить человека ближе чем на пять шагов.
Про мышь и зерно надо сказать точно: мы не знали ни размера колонии, ни того, сколько зерна мыши съели, а сколько испортили, прогрызая мешки. Проверяемыми были только тридцать четыре недостающие меры и погрызенные ряды.
В амбаре без кота мыши размножаются быстро, если им есть чем кормиться, а кормиться там было чем. Этого хватало, чтобы объяснить порядок потерь, но не чтобы выдумать точное число мышей.
Я проверил старые ведомости по той же книге о довольствии, где полтора года раньше нашёл своё «сто единиц». Годы с кошкой у амбара давали полторы-девять мер потерь. Тридцать четыре начинались только после её ухода.
Мыши это заметили раньше, чем люди. Мышам вообще не нужно ничего понимать: там, где перестало пахнуть кошкой, они просто начинают жить, и живут они хорошо и охотно.
Су тем временем обходил амбар изнутри, медленно, трогая мешки палкой, и я по его лицу видел, что он ищет не мышей, а объяснение.
– Погрызено, – сказал он. – Вот тут, тут и вот тут. Гуан, ты по мешкам ходишь?
– Хожу.
– И не видел?
– Видел, – сказал Гуан. – Я думал, старое.
Су постучал палкой по нижнему ряду и прислушался.
– Я вот чего не понимаю, – сказал он. – Где серая? Где та, что при зерне?
– Ушла, – сказал Гуан.
– Куда ушла?
– За прачечную. Она теперь там.
– А почему она теперь там?
Тишина в амбаре стояла ровно столько, сколько нужно человеку, чтобы досчитать до трёх.
– Тан Ю, – сказал Су, не оборачиваясь. – Ты по ночам в амбаре что делаешь?
Мне следовало сказать правду, и я снова этого не сделал, потому что правда моя к тому времени звучала уже не смешно, а нехорошо: полтора года я по ночам ловлю кошек и целую их в нос, и из-за этого от вашего зерна ушёл сторож.
– Считаю, – сказал я.
– Что считаешь?
– Своё.
Тут я должен сказать честно: я мог всё объяснить.
Не про систему. Про кошек. Мог сказать: я хожу по ночам, потому что ловлю кошек, у меня на это причина, спросите Гуана, он подтвердит, что я не подхожу к мешкам. Су проверил бы и убедился, и, вероятнее всего, отстал бы, посчитав меня чудаком.
Я этого не сказал, потому что «ловлю кошек» без объяснения зачем звучало ровно так же, как то, за что меня уже прозвали.
То есть я выбрал: пусть лучше думают, что я вор, чем то, что они думали на самом деле.
Су повернулся. Он не был злым человеком, он был человеком, которому к вечеру нужно было закрыть тридцать четыре меры.
– У тебя, – сказал он, – при кухне репутация. Ты в курсе, какая?
– В курсе.
– Так вот при такой репутации по ночам в амбаре не считают. По ночам в амбаре берут.
– Я ничего не брал.
– Может быть, – сказал Су. – Может быть, и не брал. Но ты пойми моё положение: у меня недостача, у меня ушла кошка, и у меня по ночам в амбаре сидит человек, который на вопрос «что делаешь» отвечает «своё». Что мне с этим делать?
– Не знаю.
– И я не знаю, – сказал Су. – В том-то и беда.
Меня не выпороли и не выгнали, потому что доказательств не было никаких, а тридцать четыре меры в итоге списали на сырость, как списывают всё, чего не хочется объяснять наверх. Но с той сверки ключ от амбара мне не давали и ночью туда не пускали.
Я это заслужил. Не то, в чём меня подозревали, а вот именно это.
Тридцать четыре меры зерна съели мыши, которых развёл я, гоняя кошек, которых целовал, чтобы получить то, что у всех есть даром. Цепочка выстраивалась безупречно, проверялась в обе стороны и никому, кроме меня, известна не была.
С тех пор я стал считать не только начисления, но и убытки. В отдельном столбце. Столбец этот вышел длинный.
Открыть в читалке