Экономику я развалил на втором году, и, что характерно, тоже случайно.
Мальчишка ключника, тот самый, что видел меня у поленницы, к десяти годам сделался наблюдательным человеком. Он не спрашивал больше, зачем, он просто заметил закономерность: там, где вечером проходит Тан Ю, кошек назавтра нет, а Тан Ю после этого ходит дальше и дальше от кухни.
Мальчишку ключника, раз он в этой истории лицо не последнее, стоит описать.
Звали его Тао, отец у него держал ключи от складов, мать умерла, и рос он при отце, то есть без всякого присмотра, потому что ключник целыми днями на складах. К девяти годам он знал в секте всё: где что лежит, кто с кем не разговаривает и по каким дням на кухне остаётся сладкое.
До положенной проверки ему оставалось ещё несколько лет, и пока он помогал отцу. Тао было всё равно: он и в девять лет уже понимал, что проживёт и так.
Однажды он подошёл ко мне с мешком.
– Три, – сказал он.
– Что три?
– Три кошки. В мешке. Я их с утра ловил.
Я посмотрел на мешок. Мешок шевелился и издавал звуки, которые я к тому времени научился различать по настроению.
– Зачем?
– Тебе же надо, – сказал он рассудительно. – Ты ходишь, тратишь время. А я поймал. Меняемся.
– На что?
– На сладкое. У вас на кухне бывает.
Я стоял и понимал, что мне предлагают сделку, в которой у меня нет никакой возможности отказаться и никакой возможности объяснить, почему следовало бы.
– Кошки-то хоть живые? – спросил я.
– Живые. Я их с рассвета ловил, они злые.
Я развязал мешок, посмотрел внутрь и убедился, что живые и злые. Одну я знал в лицо: она жила у прачечной и в прошлом месяце оставила мне отметину на большом пальце.
– Чем ты их ловил?
– Корзиной, – сказал мальчишка ключника с достоинством человека, раскрывающего секрет мастерства. – Ставишь корзину, под неё рыбу, к корзине палку, к палке верёвку. Их всех так ловят. Ты что, не знал?
Я не знал.
Я полтора года ловил их руками, лёжа на полу и сидя в темноте, и вот стоял передо мной десятилетний, который решил ту же задачу за одно утро при помощи корзины и палки, и решение его было лучше моего по всем показателям.
Мы сторговались на две палочки сахарного теста за три кошки. Я отдал тесто, он отдал мешок, и это была первая коммерческая операция в истории моего предприятия.
Через месяц кошек мне носили четверо.
Через два месяца тесто перестало работать, потому что четверо начали конкурировать между собой, а потом сообразили, что конкурировать невыгодно, и договорились. Мальчишка ключника, как основатель, взял на себя переговоры.
– Теперь по две палочки за кошку, – сказал он.
– Ты с ума сошёл. Было по две за трёх.
– Было, – согласился он. – А теперь ловить дальше надо. Мы уже за прачечную ходим.
– Я тоже за прачечную хожу.
– Вот. – Он поднял палец, и я с ужасом понял, что сейчас мне будут объяснять устройство мира. – Ты тоже ходишь. Значит, их там меньше. Значит, дороже.
– Это грабёж.
– Это цена, – сказал он.
Где он взял это слово, я не знаю до сих пор. Ключник, его отец, торговлей не занимался отродясь.
– Я не буду платить по две.
– Ну так и лови сам, – сказал десятилетний человек и ушёл с мешком.
Через два дня я заплатил по две.
Ещё через месяц по две с половиной.
Он был прав по всем пунктам, и это было хуже всего.
К зиме второго года цена кошки в нашем квартале составляла две с половиной палочки сахарного теста. Десять поцелуев, то есть одна десятая единицы, обходились примерно в четверть стоимости моего месячного довольствия. При таком курсе сто единиц стоили бы мне больше двадцати лет довольствия, которое, между прочим, выдавали рисом, а не деньгами.
За полгода промысла я получил от мальчишек, по своим записям, четыреста тридцать одну кошку. Это четыре целых тридцать одна сотая, то есть примерно полтора месяца самостоятельной работы.
Отдал я за них сахарного теста и сушёных ягод примерно на две трети годового довольствия, если считать по кухонным ценам, а считать иначе я не умею.
То есть я купил полтора месяца за две трети года. Худшая сделка в моей жизни, и заключил я её, зная арифметику лучше всех участников.
Я подсчитал это и почувствовал странную гордость. Я создал рынок. Рынок работал. Рынок был мне не по карману.
К зиме промысел разросся до того, что у него появилось расписание.
Мне носили по вторникам и пятницам, к вечеру, за амбар. Товар полагалось осматривать при передаче, потому что дважды мне пытались сдать одну и ту же кошку в один день, рассчитывая, что я не различу. Я различал: за полтора года я выучил в лицо всё кошачье население квартала, и это, пожалуй, единственное умение, которое я вынес из тех лет и которое совершенно негде применить.
Ещё они начали ловить чужих. Не квартальных, а из-за стены, с деревенской стороны, и вот тут я забеспокоился, потому что деревенская кошка – это уже чья-то кошка.
– Вы откуда эту взяли?
– Нашли.
– Где нашли?
– У мельницы.
– У мельницы кошки при мельнике.
– Так она же гуляла, – сказал мальчишка ключника с искренним недоумением.
Кончилось всё, разумеется, скандалом: у прачек стало пропадать сладкое, старший по двору Су провёл дознание и вышел на мальчишку ключника, а тот, будучи допрошен, честно рассказал, что ловит кошек и меняет их Целовальнику.
Меня вызвали.
– Ты покупаешь у детей кошек, – сказал Су. Это был не вопрос.
– Покупал.
– Зачем?
Я к тому времени уже полтора года отвечал на этот вопрос одинаково и отвечал так и сейчас, зная, что делаю хуже.
– Своё.
Су было под пятьдесят, он служил при дворе двадцать шесть лет и отвечал за всё, что можно унести, разбить или потерять.
Человек он был не злой и не глупый, просто у него была работа, при которой всякое непонятное поведение подчинённого означает будущую недостачу. За двадцать шесть лет он выучился на это реагировать раньше, чем разбираться, и, надо признать, чаще оказывался прав, чем нет.
Су помолчал. Потом сказал фразу, которую я слышал после в разных видах ещё много раз, но впервые – от него:
– Тан Ю, я не знаю, что ты делаешь. Но я знаю, что вокруг тебя у людей начинаются неприятности.
Мальчишку ключника выпороли. Не за кошек, а за сладкое, и это было по-своему справедливо, потому что сладкое он действительно брал у прачек.
Промысел закрыли.
Я вернулся к тому, чтобы ловить самому, и, честно говоря, вздохнул с облегчением, потому что дешевле.
Открыть в читалке