Однажды я вышел вечером и понял, что двор пустой.
Не «мало кошек». Пустой. Ни одной, нигде, включая три места, где они лежали всегда: тёплую стену за пекарней, поленницу и приступок у колодца.
Я решил, что дело в погоде, и вернулся через час. Двор был пустой.
Я решил, что дело во времени, и вышел на рассвете. Двор был пустой.
Тогда я сделал то, что делает всякий человек, которому не нравится вывод: я стал проверять исходные данные. Обошёл квартал по кругу, заглянул во все три места, потом ещё раз, потом поднялся на приступок и осмотрел крыши, и на крыше пекарни увидел двух, которые лежали на тёплом и на меня даже не смотрели.
Они лежали в шести шагах. При моём появлении внизу они не двинулись, потому что были на крыше, а я нет.
Тогда я попросил Гуана постоять минуту у пекарни, а сам ушёл за угол.
– Ну? – спросил я из-за угла.
– Две, – сказал Гуан. – Одна на стене, одна под лавкой.
Я вышел из-за угла.
– Ушли, – сказал Гуан.
Мы проделали это трижды, потому что я не поверил ни на первый раз, ни на второй. На третий Гуан поставил ведро и посмотрел на меня.
– Тан Ю, они тебя знают.
– Кошки не знают людей.
– Эти знают.
– Гуан, половина этих кошек родилась после того, как я начал.
Он подумал над этим дольше, чем я ожидал.
– Значит, научились, – сказал он наконец. – У матери, или как они там друг у друга учатся. Ты в деревне свиней когда-нибудь колол?
– Нет.
– А я колол. Свинья не знает, что такое нож. Но если в этом дворе хоть раз кололи, свиньи начинают кричать, когда ты выходишь с ведром. И не те, которые видели, а вообще все.
Он поднял ведро.
– Ты полтора года ходишь. Я семнадцать лет хожу, и они меня не боятся, потому что я их не трогаю. А ты трогаешь.
Я стоял посреди совершенно пустого двора и производил в уме подсчёт, который до сих пор считаю самым неприятным за всю мою жизнь.
Дневная норма десять. Доступных кошек в квартале осталось ноль. Значит, дневная норма теперь берётся не в квартале, а дальше, и «дальше» будет отодвигаться ровно с той скоростью, с какой я работаю. Я не добывал ресурс. Я его выжигал, причём выжигал впереди себя, как палят траву.
Я, между прочим, проверил себя ещё раз, уже без Гуана, и проверка вышла обиднее.
Я пошёл в дальний конец, к прачечной, где меня знали хуже, и просидел за поленницей полчаса, не двигаясь и не дыша, пока не вышла серая с белым лапой. Она села в трёх шагах, спиной, и стала умываться.
Я протянул руку.
Она не убежала. Она просто встала и отошла на четыре шага, снова села и снова начала умываться, и в этом было столько спокойного пренебрежения, что я, помню, засмеялся вслух в пустом дворе.
Меня не боялись. Меня учитывали.
Мальчишка ключника, к слову, обанкротился в ту же зиму и по той же причине. Он ещё месяца полтора приносил по одной, потом по одной через день, потом пришёл и сказал:
– Нету.
– Совсем?
– За прачечной нету. За складом нету. У колодца была одна, я её ловил, она меня укусила и ушла на крышу. – Он подумал и добавил с обидой, которая была совершенно искренней: – Ты всех распугал.
– Я знаю.
– Мне теперь чем заниматься?
Вопрос был риторический, но я его почему-то запомнил лучше остальных.
– Может, за складом посмотреть? – сказал я, и сказал зря.
– Смотрел. Там теперь тоже нету. – Он помолчал и добавил то, что мучило его больше всего: – Я думал, их просто много. Я думал, они не кончаются.
– Я тоже так думал.
– Ну ты-то считать умеешь, – сказал мальчишка ключника.
Ему было одиннадцать, он сказал это без всякой задней мысли, и замечание попало точнее всего, что мне говорили до него.
Последующие месяцы он меня избегал, и я не мог его за это осудить.
Вечером я развернул наставление о пользе усердия, нашёл чистое поле и написал: «квартал выработан».
Потом посидел и приписал рядом: «двенадцать ли».
Потом посидел ещё и приписал ниже, помельче: «пятьсот с лишним дней при семи в сутки».
Семь в сутки – это с дорогой. Дорога съедала три с половиной часа, и в эти три с половиной часа кошек не было вовсе, потому что вдоль тракта они не живут.
Я посмотрел на «пятьсот с лишним дней», сложил наставление и лёг. Заснул отлично: человеку, у которого есть число, спится лучше, чем человеку, у которого его нет, и совершенно неважно, какое это число.
Открыть в читалке