Ближайшая деревня называется Ивовый Брод и стоит в двенадцати ли от восточных ворот, то есть в часе двадцати быстрым шагом.
Туда и обратно два сорок. С работой на месте одна ходка занимала три с половиной часа и приносила двенадцать-пятнадцать сотых. Я пересчитывал это дважды и оба раза получал, что оно того стоит, потому что альтернативы не было.
Первый раз я шёл туда наугад, зимним утром, не имея ни малейшего представления, что там за деревня и есть ли в ней вообще кошки.
Кошки были. Я насчитал за первый заход одиннадцать, из которых взял семь, и вернулся к ночи с руками в свежих полосах и в состоянии совершенно счастливом. Семь – это на две больше дневной нормы, а норма к тому времени не выполнялась у меня месяц.
Дорога до Ивового Брода идёт по гребню, потом спускается к ручью и последние три ли тянется вдоль поля.
Зимой это час двадцать. В распутицу два с лишним, потому что низ у ручья заливает и приходится обходить верхом. Летом легче всего, но летом день длиннее и в деревне народу больше, а чем больше народу, тем меньше кошек на виду.
В первую зиму на этой дороге я выучил каждый камень, о который можно споткнуться в темноте.
Первые три месяца шли отлично. Кошки в Ивовом Броде были деревенские, то есть наглые, сытые и совершенно ко мне не расположенные, зато они меня не знали, а незнание, как я к тому времени твёрдо усвоил, и есть главный ресурс в моём деле.
На четвёртый месяц в Ивовом Броде начали здороваться.
В секте я был человеком с прозвищем, но при должности: Тан Ю с кухни, который зачем-то. В деревне я был посторонним парнем, который приходит два раза в неделю и занимается с кошками неизвестно чем; никакой должности, объясняющей моё присутствие, у меня там не было.
Версию придумали к концу зимы, и придумали её, надо отдать должное, вполне логичную.
Сначала были мелочи. Мне перестали отвечать на «доброго дня» двое из четырёх. Потом баба, у которой я несколько месяцев брал воду из колодца, сказала, что колодец нынче мутный и лучше идти к речке. Потом мальчишки на въезде стали ходить за мной шагах в двадцати и молча смотреть, что я делаю, а это, доложу я вам, работать не помогает вовсе.
Кончилось всё у околицы. Меня остановили вчетвером, и говорил старший, мужик с телегой, которого я до того видел раза три.
– Ты кошек ловишь.
– Ловлю.
– Куда деваешь?
– Отпускаю.
Мужик посмотрел на своих. Свои посмотрели на него.
– Ты пойми, – сказал он почти дружелюбно. – Шкура кошачья идёт по три медяка. Пятьдесят шкур – это уже деньги. Мы не в претензии, мы спрашиваем.
– Я не снимаю шкуры.
– А кто?
– Никто. Я их отпускаю. Они уходят.
Мужик посмотрел на телегу, как будто телега могла подтвердить или опровергнуть.
– Слушай, – сказал он уже мягче. – Ты пойми, мы не про закон. Хочешь шкуры – снимай, дело твоё, кошка тварь ничья. Но у нас в позапрошлом году сгорела рига, и до сих пор никто не знает от чего. И когда по деревне ходит чужой и делает непонятное, у нас начинают вспоминать про ригу. Понимаешь?
– Понимаю.
– Так что делаешь?
Тут я в первый раз почти за два года сказал правду, потому что четверо мужиков у околицы – ровно та обстановка, в которой «своё» не проходит.
– Я их целую, – сказал я. – В нос. Потом отпускаю.
Наступила тишина, в которой было слышно, как в телеге переступает лошадь.
– Зачем? – спросил мужик.
– Это долгая история.
Он подумал. Потом кивнул, как кивают, приняв решение не разбираться.
– Ну, целуй, – сказал он. – Только шкуры не снимай.
Мужики ушли, а я остался стоять и думать о том, что за одну минуту в чужой деревне про меня стало известно то, что дома выяснялось два года.
Разница, впрочем, была.
Дома меня считали ненормальным. В Ивовом Броде решили, что я занимаюсь непонятным ремеслом, и, разобравшись, что ремесло никому не вредит, оставили в покое. Мужик с телегой после того при встрече кивал.
Понадобилось четверо мужиков у околицы, чтобы я впервые почти за два года сказал правду вслух, и оказалось, что от правды ничего страшного не происходит.
Дома я её всё равно не сказал.
Царапины к тому времени я уже не считал. Их было столько, что запястья с обеих сторон выглядели как расчерченные под столбик, и одна, полученная от рыжей в Ивовом Броде, загноилась.
Травяной двор стоит на отшибе, за баней, и устроен он не как двор, а как длинный сарай с открытой стороной, где под навесом сохнет то, что собрали летом.
Пахнет там так, что человек с непривычки первые полминуты стоит и дышит. В тот раз я остановился в дверях и стоял, пока меня не окликнули.
С этой рукой я и пришёл на травяной двор.
Лань перебирала корни. Она посмотрела на руку, взяла её, повернула к свету и не спросила ничего.
Совсем ничего. Ни «откуда», ни «что это», ни «ты в своём уме».
– Мазать утром и вечером, – сказала она, отдавая мне банку. – Если через три дня не спадёт, приходи.
– Спасибо. Сколько?
– Нисколько.
– Лань, у вас всё по книге. Мазь тоже по книге.
– Мазь по книге, – согласилась она и вернулась к корням. – А эту я варила не по книге. Тут желтоцвет, его на травяном дворе нет.
– Откуда тогда?
Она подняла на меня глаза, и это был первый раз, когда я увидел, как она смотрит на человека, задавшего лишний вопрос. Смотрела она ровно, без тени испуга, и именно поэтому я запомнил.
– Из-за реки, – сказала Лань. – И не мочи.
Я дошёл до дверей, обернулся и всё-таки спросил сам, потому что молчание её начало меня жечь:
– Ты не хочешь узнать, откуда это?
Лань подняла глаза от корней.
– Нет, – сказала она.
Тогда я решил, что это деликатность. Ничего другого мне в голову не пришло.
Открыть в читалке