На третьем году за меня вступился Бо Цзинь, и это было худшее, что со мной случилось за всю дорогу к ста единицам.
Дело было при всех, в час, когда двор полон, а я нёс от колодца два ведра и был занят исключительно тем, чтобы не расплескать.
Кто-то из младших, показывая на меня, сказал приятелю то, что говорили тогда все и что я слышал по восемь раз на дню. Ничего нового, ничего обидного сверх обычного; я даже не сбавил шага, потому что при двух вёдрах не сбавляют.
Бо Цзинь остановился.
– Повтори, – сказал он.
Младший повторил, уже тише.
– Этот человек, – сказал Бо Цзинь громко и раздельно, – три года работает больше, чем ты за всю жизнь работал. Ты не знаешь зачем, и я не знаю зачем. Но пока не знаешь, молчи.
Двор притих так, что стало слышно воду в моих вёдрах.
Я стоял посреди этой тишины с полными вёдрами и понимал две вещи сразу. Первая: сейчас нужно что-то сказать, потому что двадцать человек ждут от меня слова. Вторая: сказать мне нечего, потому что единственное, что можно было бы сказать, я не собирался говорить никогда.
– Спасибо, – сказал я и пошёл дальше с вёдрами.
Хуже я не придумал бы и за час.
Младший покраснел и ушёл. Бо Цзинь кивнул мне вслед и тоже ушёл, совершенно довольный собой, и, между прочим, имел на это полное право: он сделал ровно то, что делает порядочный человек.
Дальше произошло то, чего я совершенно не предвидел, хотя следовало.
Заступничество, как выяснилось, вещь с последствиями не для того, за кого заступились, а для того, кто заступился. Пока Бо Цзинь молчал, он был просто лучший в году. Сказав вслух, что за меня можно вступиться, он взял на себя утверждение, которое теперь полагалось отстаивать при каждом, кто с ним не согласен.
Тут надо объяснить, как в секте устроено то, что называется «спросить».
Драться между собой запрещено. Совсем. За драку во дворе снимают довольствие на декаду, и это правило соблюдается, потому что четыреста человек, из которых половина умеет ломать кости, иначе не уживутся.
Зато есть площадка.
На площадке можно вызвать кого угодно из своего круга, при наставнике, до трёх касаний или до отказа. Это не наказуемо, это поощряется, и потому всё, что в обычном месте кончилось бы дракой, у нас кончается вызовом. Обиды в секте не копятся. Они назначаются на послезавтра, на второй час после обеда.
Через день во внутреннем дворе кто-то спросил Бо Цзиня, с каких пор он держит при себе Целовальника. Не зло спросил, а с той ленивой насмешкой, которой пробуют человека на прочность. Бо Цзинь ответил. Ему ответили ещё раз. К вечеру это было уже не про меня, а про то, кем себя воображает Бо Цзинь, а через два дня они дрались на площадке, официально, при наставнике, и Бо Цзинь выиграл, но получил в лицо и ходил потом с рассечённой бровью.
Меня на площадке не было. Меня вообще ни в одной точке этой истории не было, кроме самой первой.
– Ты слышал? – спросил Гуан вечером.
– Слышал.
– Бровь рассекли. До кости, говорят.
– Не до кости. Говорят, зашивали.
– Один чёрт, – сказал Гуан. – Из-за тебя.
– Я знаю.
Гуан помешал в котле, снял пробу и сказал, не поворачиваясь:
– Ты бы ему хоть спасибо сказал.
– Он мне сделал хуже.
– Он тебе сделал по-хорошему, – сказал Гуан. – Это разные вещи, Тан Ю, и хорошо бы ты научился их различать, пока тебе не тридцать.
Он поставил половник и добавил уже другим голосом:
– Я, между прочим, тоже перестал быть человеком при масле. Ты в курсе?
– В курсе. Год с лишним.
– Год с лишним, – повторил Гуан. – А не сказал ничего.
– Ты бы тоже не сказал.
Гуан посмотрел на меня, и в этом взгляде было что-то, чего я до сих пор не умею назвать. Потом он шагнул и коротко поцеловал меня в лоб, как целуют покойника или сына, и тут же вернулся к котлу с таким видом, будто ничего не произошло.
> Зафиксирован контакт. Подлинность 0,05. Начислено 0,05 единицы.
– Иди отсюда, – сказал Гуан. – Мешаешь.
Я стоял и не уходил, потому что уйти сразу было нельзя.
– Гуан.
– Ну?
– Спасибо.
– За что?
– За масло. За то, что не сказал.
Он наконец обернулся, и вид у него был такой, будто я сообщил ему что-то неприличное.
– Тан Ю, – сказал он. – Ты соображаешь, что говоришь? Меня сняли, потому что у меня работник вечно неизвестно где. Работник – это ты. Ты меня благодаришь за то, что я не поставил тебе в упрёк тебя же.
– Всё равно.
– Иди отсюда, – повторил Гуан. – Правда мешаешь.
Я вышел во двор и долго стоял, и мне было хорошо и мерзко одновременно, потому что первое, что я сделал, выйдя, – это прибавил пять сотых к итогу.
Вот это и было точным примером того, что со мной не так.
Открыть в читалке