На четвёртый день после проверки меня перевели.
Перевод оформили без всякой торжественности: писарь вычеркнул мою фамилию из столбца «двор и кухня», вписал в столбец учеников и поставил дату. На всё ушло, я думаю, минуты полторы.
Перевод, между прочим, случился не сам.
Меня три дня никуда не звали, и я эти три дня работал на кухне как обычно, потому что никаких распоряжений не поступало. На четвёртый Гуан сказал, что за мной уже трижды приходили и не нашли, потому что искали в нижнем круге, а я был у котлов.
Так что в ученики меня перевели с четвёртой попытки, и попытки эти делал писарь, которому это было положено по службе.
Мне выдали серо-синее вместо серого, койку в общей комнате нижнего круга и право приходить на утренние занятия. Мясо дважды в декаду тоже: тот самый второй паёк, который три года назад в тот же вечер разделили на двоих.
Двое, надо полагать, заметили. Мне никто ничего не сказал.
Первое занятие показало всё, что нужно было знать.
Утренние занятия идут во втором дворе, на рассвете, и первое, что меня там поразило, – это возраст.
Половине круга было по двенадцать. Двоим по десять. Мне было семнадцать, я был на голову выше всех и в серо-синем, которое на мне сидело как чужое, потому что серо-синее шьют на подростков.
Никто не сказал ни слова. Наставник посадил меня в третий ряд, и мальчишки подвинулись вежливо, как двигаются перед взрослым.
Когда все уселись, наставник объяснил порядок: сидишь ровно, дышишь счётом, ведёшь тепло от даньтяня по кругу и обратно. Дело нехитрое, десятилетние справляются.
Дышать счётом означает считать вдохи по определённой мерке: четыре на вдох, четыре на задержку, шесть на выдох. Смысл в том, чтобы тело перестало отвлекать голову, и это работает у всякого, у кого есть терпение.
Терпения у меня было три года ловли кошек, так что с этой частью я справился с первого раза, чем даже заслужил одобрительный кивок.
Я сел ровно. Подышал счётом. Тепло у меня было, оно стояло на месте с той самой мартовской ночи, и я его прекрасно чувствовал.
Дальше полагалось, чтобы оно двинулось.
Оно не двинулось.
Я просидел два часа и добился ровно того же, чего добился в четырнадцать лет от серого камня, то есть ничего, только на этот раз без свидетелей, потому что все остальные сидели с закрытыми глазами и были заняты.
Соседа слева звали, кажется, Шэн, ему было двенадцать, и он на третьем занятии свёл тепло по кругу и обратно, после чего наставник его похвалил.
– Оно само идёт, – объяснил он мне потом с готовностью. – Ты не толкай. Ты просто перестань держать.
– Я не держу.
– Ну ты держишь, наверное, и не замечаешь. Я тоже сначала держал.
Я честно попробовал перестать держать. Ничего не изменилось, потому что держать было нечего: у меня в животе лежало то, что мне отдали чужие люди, и лежало оно там так же неподвижно, как лежит в амбаре чужое зерно.
После занятия я подошёл к наставнику.
– У меня не идёт.
– Что именно не идёт?
– Ничего не идёт. Оно есть, но оно не двигается.
Наставник посмотрел на меня без раздражения, скорее с профессиональным интересом.
– Ты в семнадцать получил нулевую, – сказал он. – Значит, у тебя от природы мало. Это не приговор, это медленно. Занимайся, через год пойдёт.
– А если не пойдёт?
– Тогда через два.
Я уже собрался уходить, но задал ещё один вопрос.
– А если у человека сила не своя?
– Как это не своя?
– Ну, допустим, ему её дали. Целиком.
Наставник посмотрел на меня как на дурака, и посмотрел, надо признать, справедливо.
– Тан Ю, силу нельзя дать. Её можно передать умирающему, и то ненадолго, и то теряется девять десятых. Кто тебе такое сказал?
– На кухне рассказывали.
– На кухне много рассказывают, – сказал наставник. – Иди занимайся.
Я поблагодарил и ушёл, и по дороге сделал то, что делаю всегда: посчитал.
Обычный человек копит силу из себя. Он берёт своё, перерабатывает и складывает, и оттого у него всё ровно: сколько дано, столько и выйдет, разница только в скорости.
У меня своего нет. У меня вообще нет того, что перерабатывают. Три года я не выращивал силу, а получал её со стороны, по одной сотой, из кошачьих носов и чужой жалости, и вся моя нулевая ступень целиком составлена из подаренного.
Заниматься как все я мог сколько угодно. Из нуля переработать нельзя ничего.
Значит, единственный мой доход – это по-прежнему поцелуй, и никакие серо-синие одежды тут ничего не меняют. Просто теперь я хожу за кошками не с кухни, а из нижнего круга, и ходить мне до четвёртой деревни, потому что три первых выработаны.
Тут стоит объяснить одну вещь про ступени, потому что без неё непонятно, чему я, собственно, огорчался.
Ступень – это не количество силы. Ступень – это то, насколько сила стала твоей. Человек первой ступени свою силу таскает, человек четвёртой ею живёт, человек седьмой ею думает. Разница между ними не в мере, а в том, срослось или нет.
У меня было сто единиц и ноль сращения.
Наставник этого не знал и знать не мог, и потому предлагал единственное лекарство, которое знает: занимайся. Занимайся, и через год пойдёт. С обычным человеком это работает всегда, потому что у обычного человека есть чему срастаться.
Я в тот вечер впервые понял, что мне придётся идти вверх, таская своё на руках, всю дорогу, до самого конца.
Вечером я зашёл на кухню.
Кухня в секте кормит четыреста человек трижды в день, и делают это шестеро: повар, помощник и четыре женщины на подготовке. Уберите помощника, и повар будет успевать ровно до тех пор, пока не заболеет кто-нибудь ещё.
Помощником был я. Три года.
Гуан стоял у котла один и работал за двоих.
– Тебе чего? – сказал он, не оборачиваясь.
– Помочь.
– Иди спать. Тебе к утренним вставать.
– Гуан.
– Что «Гуан»? – Он снял котёл, поставил, вытер руки. – Тебя перевели. Тебя не «повысили», тебя перевели, это по книге другое. Из книги ты ушёл, работа осталась. Работу теперь делаю я.
– Кого-то же дадут.
– Дадут весной, – сказал Гуан. – Может быть. А до весны вот так.
Он оглядел кухню, где всё стояло на своих местах и всё требовало рук, и добавил ровно, без всякого нажима:
– Ты не подумай, я рад. Ты три года ходил как проклятый, я не знаю зачем, и вышло по-твоему. Это хорошо.
– Но?
– Но у меня теперь два котла и одна пара рук, – сказал Гуан. – Одно другому не мешает. Иди спать.
Я ушёл.
По дороге к нижнему кругу я поймал себя на том, что считаю, во что мне обойдётся возвращаться на кухню помогать: час по вечерам – это примерно двадцать недобранных кошек в месяц, то есть две десятых.
Ровно тётушка Мэй.
Я остановился посреди двора. От самого себя стало нехорошо, но я всё-таки пошёл спать: к утренним вставать.
Открыть в читалке