Дальний склад стоял на склоне и стоял там семьдесят лет, что и было главным доводом в пользу того, что он простоит ещё семьдесят.
Обвалилось не строение. Обвалился склон под ним, после трёх недель дождя, ночью, вместе с углом склада и половиной наружной галереи, и к тому времени, когда я туда добежал, там уже было человек сорок и работали они, надо сказать, толково.
Меня разбудил колокол в четвёртую стражу, и я, как всякий человек нижнего круга, первые полминуты искал, где горит.
Не горело. Через двор бежали, и бежали в сторону дальнего склада, и по тому, как они бежали, было понятно, что дело не в пожаре: на пожар бегут с вёдрами, а тут бежали налегке.
Меня послали за верёвками, потом на оцепление, потом опять за верёвками. В таких делах человек с нулевой ступенью годится ровно на это.
Первые часы все были уверены, что обошлось.
Склад стоял пустой, ночевать там некому, и старший по двору пересчитал своих дважды и оба раза получил, что все на месте. Работали спокойно: разбирали, чтобы не поехало дальше, и уже прикидывали, во что обойдётся угол и где брать лес.
Про то, что под завалом кто-то есть, стало известно часа через полтора, когда пересчитали своих и обнаружили, что нет возчика, привозившего в тот вечер соль. Возчика звали Дэн, он был из города, ему было под пятьдесят, и он остался ночевать, потому что дорогу развезло.
Про обвалы надо знать одно: они не кончаются в тот момент, когда перестают падать.
Склон, который поехал раз, едет и дальше, медленно, часами, и всякий, кто лезет внутрь, лезет не в развалины, а в то, что продолжает двигаться. Поэтому копают сменами и поэтому сверху всегда стоит человек, который смотрит на склон и кричит, если тот шевельнулся.
В ту ночь наверху стоял Су, и он за четыре часа крикнул трижды, и трижды все выскакивали, и один раз это было напрасно, а два раза нет.
Копали в три смены. Бо Цзинь работал в первой и работал лучше всех: сила есть сила, и там, где четверо тянули бревно, он тянул один.
Нашли Дэна под утро, в углу, где галерея легла на поленницу и поленница выдержала. Живой, с переломанной ногой, в сознании и очень злой.
Час до этого спорили, как его доставать.
Спорили толково и без крика: старший по двору, двое из верхнего круга и мужик от торгового дома, приехавший с обозом и знавший, как ставят подпорки. Сходились на том, что сверху нельзя, и расходились на том, что делать вместо.
Дэн всё это слышал снизу и в какой-то момент крикнул, что если они не решат до рассвета, то он решит сам и умрёт, и это, надо сказать, ускорило дело.
Меня это коснулось, когда понадобилось лезть внутрь.
Вытащить его сверху было нельзя: над ним лежало то, что при подъёме поехало бы вниз. Пролезть можно было сбоку, по щели между поленницей и стеной, и щель эта была такая, что Бо Цзинь в неё не проходил плечами. Я прошёл, потому что я три года лазил за кошками под амбары, склады и прачечные и знаю про щели больше, чем хотел бы.
Щель была в две пяди шириной и шагов в шесть длиной, и лезть в неё пришлось боком, выдохнув.
Про такие вещи потом рассказывают как про подвиг, а на деле это просто работа, которую делает тот, кто помещается. Я помещался. Внутри было темно, пахло сырой землёй, и над головой у меня лежало то, что при неудачном движении легло бы ниже.
Дэн, когда я до него добрался, сказал первое, что говорят все люди в таком положении:
– Ты один?
– Один.
– А снаружи?
– Снаружи сорок человек.
Он выдохнул, и я услышал, как он выдохнул.
Я протащил ему верёвку, обвязал под мышками, потом упёрся и держал ногу, пока его тянули, потому что нога была сломана и её нельзя было волочить.
По ощущению, всё заняло час. По времени, как мне сказали потом, меньше получаса.
Вытаскивали его двадцать минут, и все двадцать минут я держал сломанную ногу в том положении, в каком её нельзя было двигать.
Он не кричал. Он ругался, ровно и очень изобретательно, и ругался всё время, пока его тянули, и мне потом сказали, что снаружи это слышали и что это всех успокоило: пока человек так ругается, он не умирает.
Наверху его положили на плащ. Он лежал, смотрел в небо, которое как раз начало сереть, и молчал, а потом нашёл меня глазами, поймал за рукав и потянул к себе.
Я наклонился, полагая, что он хочет что-то сказать.
Он не хотел ничего сказать. Он взял меня обеими руками за голову и поцеловал в лоб, крепко и неловко, как целуют, когда нет слов, и держал ещё секунду после.
> Зафиксирован контакт. Подлинность 87,00. Начислено 87 единиц. > Основание: благодарность за спасение жизни.
Восемьдесят семь единиц.
Восемь тысяч семьсот кошек.
Я посмотрел на человека, который меня поцеловал, и впервые пожалел, что так хорошо считаю.
Я не мог не пересчитать. К тому времени это происходило само, как дыхание: цифра появлялась и немедленно превращалась в кошек, потому что кошки были единственной мерой, которой я по-настоящему доверял.
Восемь тысяч семьсот. Три года по десять в день, дождь, снег, ветер, двенадцать ли в один конец, тридцать четыре меры зерна, должность Гуана, бровь Бо Цзиня, прозвище на всю жизнь.
И вот всё это лежало сейчас на плаще, смотрело в сереющее небо и держало меня за рукав, потому что ему было страшно и он был благодарен.
Он держал меня за голову дольше, чем нужно, и я успел заметить, что руки у него дрожат и что он их не может остановить.
Ему было под пятьдесят. Он провёл под завалом семь часов, из них последние два в сознании, зная, что склон едет.
– Спасибо, – сказал Дэн.
– Не за что.
Вот что я ему ответил. «Не за что», в буквальном смысле слова.
Дальше было то, что бывает всегда и чего в историях не рассказывают.
Дэна унесли, и все разошлись по работам, потому что утро, и надо было есть, и надо было ставить подпорки, чтобы не поехало дальше. Меня хлопали по спине человек десять. Старший по двору сказал: «Молодец, худой пригодился». Кто-то принёс воды.
Мне было семнадцать лет, я не спал ночь, у меня дрожали руки, и я в течение примерно четверти часа был героем, что случилось со мной первый и последний раз в жизни.
Я сел на землю рядом с тем местом, где он лежал, и просидел, пока не рассвело окончательно, и всё это время у меня перед глазами стояли две строчки.
Первая была про восемьдесят семь.
Вторая была моя собственная, и никакая система её не выдавала. Она звучала так: если бы Дэна нашли на полтора часа раньше, число было бы тем же.
Полтора часа он лежал под складом, а я таскал верёвки.
Открыть в читалке