К вечеру того же дня у меня стояло сто восемьдесят семь и две сотых, и я не знал, что с этим делать.
Тепло ниже пупка перестало быть просто тёплым. Оно стало плотным, и настолько отчётливо, что всю дорогу до нижнего круга я придерживал живот ладонью, как человек, съевший лишнего.
До второго порога оставалось двенадцать целых девяносто восемь сотых.
Тысяча двести девяносто восемь кошек.
Я сел с наставлением о пользе усердия, на полях которого теперь помещалась вся моя жизнь, и посчитал: при семи в сутки с дорогой в четвёртую деревню это сто восемьдесят шесть дней. Полгода. После трёх лет полгода звучало почти неприлично.
Управился я за одиннадцать.
Не потому, что нашёл кошек. Просто про обвал говорила вся секта, а за спасённого возчика Дэна поручился торговый дом, а торговый дом прислал людей поблагодарить, и люди эти были из тех, кто благодарит по обычаю: старший обнял, младшие поклонились, а жена Дэна, приехавшая на третий день, поймала меня во дворе и расцеловала в обе щеки при двадцати свидетелях.
> Начислено 1,4 единицы. > Начислено 0,6 единицы. > Начислено 2,2 единицы.
Торговый дом, если объяснять, кто это такие, держит соль на четыре уезда и возит её через нас, потому что через нас короче на два дня.
Соль – это не приправа. Соль – это то, чем солят рыбу и мясо на зиму, и в горах без неё не живут. Дом, который возит соль, в наших краях весит больше любой секты, и когда его человек попадает под завал у нас на складе, это не несчастный случай, а вопрос отношений между домами.
Поэтому и приехали благодарить, и приехали большим числом.
За одиннадцать дней я собрал двенадцать целых девяносто восемь сотых, ни разу не выйдя за ворота и ни разу никого не поймав за шкирку.
> Накоплено: 200,00. > Порог достигнут.
Второй раз оно пришло ровно так же, как первый: без грома, тихо и в неудобное время, а именно посреди утренних занятий, когда я сидел в кругу и добросовестно не двигал ничем.
Я открыл глаза.
Наставник смотрел на меня.
– Тан Ю, – сказал он очень ровно. – Встань.
Я встал. Двадцать человек открыли глаза.
Проверять меня повели немедленно, потому что такие вещи не откладывают, и камень принесли прямо в зал занятий, и я положил на него ладонь при всех.
Камень нагрелся так, что наставник убрал руку.
– Вторая ступень, – сказал он.
В зале никто ничего не сказал, потому что говорить было нечего. Человек, который три недели назад получил нулевую в семнадцать лет и был занесён в книгу как поздний и слабый, стоял на второй.
Такого не бывает. Не «редко бывает», а не бывает: между нулевой и второй у обычного человека лежит года четыре ровной работы, и никакой талант этого срока не сокращает, потому что дело не в таланте, а в том, что тело должно привыкнуть.
В зале стояли двадцать человек, и все двадцать смотрели на меня, и в этих взглядах не было ни зависти, ни восторга, а было одно недоумение.
Недоумение – самая неудобная вещь, какую можно вызвать в людях. С завистью можно жить, восторг проходит за неделю, а недоумение остаётся и превращается в разговоры.
– Ты чем занимался? – спросил наставник.
– Ничем. Я сидел в кругу, как все.
Это была чистая правда, и в этом был весь ужас положения.
Меня отпустили. К обеду об этом знала секта, к вечеру – деревня. Про Мо Сина, распорядителя, я тогда знал только то, что через него идут довольствие и долги. Он не занимался ступенями, и никому в голову не приходило, что учёт вообще имеет отношение к делу.
А я в тот вечер сидел у себя и смотрел на строчку, которая встала передо мной сразу после двухсот и которую я до сих пор считаю самой безжалостной вещью, когда-либо мне сообщённой.
> Следующий порог: 400,00.
Четыреста. Ещё двести единиц сверх того, что есть.
Двадцать тысяч кошек.
Я посчитал, сколько это при семи в сутки. Двести единиц – это двадцать тысяч кошек; двадцать тысяч, делённые на семь, дают две тысячи восемьсот пятьдесят семь целых одну седьмую. Значит, нужен был ещё один целый день: две тысячи восемьсот пятьдесят восемь дней. Восемь лет без малого. Мне было семнадцать; к концу выходило двадцать пять, и это при условии, что кошки на свете не кончатся, а они, как я уже выяснил, кончаются.
Такова была моя цена полного пути, и назначили её мне не как наказание, а как справку.
Открыть в читалке