Лань сказала мне хорошее в конце мая, у сушильных рам, и сказала это между делом, не откладывая ложку и не поворачиваясь целиком.
– Я про обвал слышала, – сказала она. – Что ты в щель полез.
– Полез.
– Туда, кроме тебя, никто не проходил.
– Я худой.
– Ты не худой, – сказала Лань. – Ты полез.
До этого за три года наши разговоры помещались в несколько коротких фраз: «мазать утром и вечером», «не мочи» и «царапины заживают».
Я к тому времени приходил на травяной двор чаще, чем требовалось. Царапины у меня к третьему году стали редкостью, потому что кошек в округе почти не осталось, а те, что остались, меня знали и в руки не давались; но повод я находил.
Однажды повод кончился совсем, и я честно простоял у входа две минуты, придумывая новый, и ушёл, ничего не придумав.
Она разложила корни ровным слоем, поправила один и добавила:
– Я про тебя думала неправильно. Про то, что ты не думаешь про людей. Оказалось, неправильно.
Я стоял и ждал.
Я честно ждал, вот в чём дело. Я стоял у сушильных рам, и внутри у меня всё было развёрнуто в ту сторону, в какую разворачивается человек, когда ему говорят хорошее, и одновременно я ждал строчку.
Строчки не было.
Я подождал ещё. Иногда система задерживалась на пару секунд, особенно если человек отходил.
Ничего.
И тогда до меня дошло, причём дошло с той отчётливостью, с какой доходят вещи очевидные и потому обидные: система платит за поцелуй. Только за поцелуй. Слова не считаются. Можно говорить человеку всё, что есть на свете, три часа подряд, от всего сердца, и это будет стоить ноль.
Лань только что сказала мне, что думала обо мне неправильно, а теперь думает правильно.
Ноль целых ноль сотых.
– Тан Ю, – сказала Лань.
– Что?
– У тебя лицо.
– Какое лицо?
– Как будто тебе плохую новость сказали.
Мне следовало промолчать, но я был зол на систему, а система, как известно, не отвечает.
– Тебе-то что до моего лица, – сказал я.
Она положила корень.
– Ничего, – сказала Лань.
– Ты вообще ничего не спрашиваешь. Три года. Ни разу. Тебе не любопытно?
– Нет.
– Так не бывает.
– Бывает, – сказала Лань, и голос у неё сделался ровный, тот самый, которым она в прошлом году сказала «из-за реки». – Тан Ю, ты сейчас на меня злишься за что-то, чего я не делала. Я не знаю за что, и знать не хочу. Но ты, будь добр, злись где-нибудь ещё.
– Я не…
– Мазь возьмёшь в общей раздаче, – сказала она. – Там дают всем. Она хуже, но она есть.
Я постоял у рам, ожидая, что она добавит что-нибудь, из чего будет ясно, насколько всё плохо.
Она не добавила. Она перебирала корни, а я стоял, и с каждой секундой становилось очевиднее, что разговор кончился раньше, чем я это заметил.
– Лань.
– Мазь в общей раздаче, – повторила она, не поднимая головы. – С обеда до второй стражи. По списку.
Вот чем это кончилось, и кончилось это в один разговор.
Открыть в читалке