К девятнадцати годам я стоял на второй ступени и не имел ни малейшего представления, что с ней делать.
Ступень – это ведь не только сила. Это положение: тебе полагается другое довольствие, другая работа и, главное, другой разговор. Со второй ступенью в двадцать лет человек либо идёт в отряд, либо садится на хозяйство, либо остаётся при нижнем круге и через десять лет становится тем, про кого говорят «он тут давно».
Третьего мне не хотелось.
Внутренний отбор бывает раз в год, и берут по нему восьмерых в младший отряд, а младший отряд – это единственный способ для человека из нижнего круга когда-нибудь оказаться где-нибудь ещё.
Про отряд надо объяснить, потому что со стороны кажется, будто это про славу.
Не про славу. Младший отряд ходит с обозами дальше города, сопровождает старших на переговоры и раз в год участвует в общем смотре, куда съезжаются четыре секты. Тот, кто попал туда до двадцати, к тридцати обычно занимает должность. Тот, кто не попал, к тридцати обычно носит воду.
Восемь мест в год на четыреста человек.
Отбор был через семь недель. Мне не хватало примерно тридцати единиц, чтобы иметь хоть какие-то шансы, то есть трёх тысяч кошек, то есть, как мы уже выяснили, целой жизни.
Значит, требовались люди.
Следующие семь недель я был человеком, вспоминать о котором мне до сих пор физически неприятно.
Я начал помогать.
Не в том смысле, в каком помогают вообще. Я начал помогать так, чтобы это было заметно, и главное – так, чтобы за это благодарили лично. Я носил воду прачкам, хотя воду прачкам носят двое других. Я вызывался на дальние поручения. Я чинил, поднимал, провожал и придерживал двери, и всё это делал с той приветливой готовностью, от которой людям обычно становится не по себе.
Подробностей я приводить не буду, но одну всё-таки приведу, потому что она объясняет остальные.
На четвёртой неделе я узнал, что у прачки Ю Мэй захворала мать в деревне за перевалом, и вызвался сходить туда с лекарством. Идти было восемнадцать ли по грязи, я потратил выходной, вернулся затемно, и прачка Ю Мэй, встретив меня утром, сказала спасибо и заплакала.
Ноль.
Я стоял, смотрел на плачущую женщину и с совершенной ясностью понимал, что сходил зря, и мне было стыдно ровно настолько, чтобы не бросить этого занятия, но недостаточно, чтобы им не заниматься.
Результат за семь недель: ноль целых двенадцать сотых.
Двенадцать сотых. Двенадцать кошек. За семь недель безупречного поведения.
Причём все двенадцать пришли от людей, которые про мои планы ничего не знали: кто-то пожалел худого парня, кто-то прощался перед долгой дорогой, кто-то был просто рад меня видеть.
Всё остальное дало ровно ноль, и однажды вечером я сел и наконец понял, почему.
Система платит за отданное. Не за полученное, не за заслуженное, а за отданное, и сколько его было в жесте, решает не тот, кто получает, а тот, кто отдаёт. Когда я носил воду, чтобы меня поблагодарили, я не получал подарка. Я выставлял счёт, а по счетам она не платит, потому что оплаченное – это не подарок, это расчёт, и она это видит насквозь.
Проще говоря: я не могу выпросить то, чего человек и без меня не собирался отдавать.
Просьба способна вызвать жест, но не чувство. Значит, устроить себе предсказуемый доход невозможно: в лучшем случае получишь вежливое исполнение с нулём внутри, а в худшем проверишь живого человека и узнаешь о нём то, чего он сам тебе не сообщал.
Пять лет я об этом не подозревал, потому что пять лет мне и в голову не приходило кого-нибудь просить.
Отдельно скажу про то, чего это стоило другим, потому что стоило.
Семь недель я носил воду прачкам. Воду прачкам носили двое, и им за это шла надбавка по книге. Когда воду носит третий, надбавку делят на троих, и я, разумеется, от своей отказался, отчего вышло только хуже: двое получили меньше, а объяснить, кому предъявлять, было некому.
Один из них, старик по имени Хэ, поймал меня в конце пятой недели.
– Ты воду носить перестанешь?
– А что?
– А то, что у меня из-за тебя восемь медяков в декаду ушло, – сказал он. – Ты добрый, я вижу. Ты будь добрым в другом месте.
На отбор я всё-таки вышел.
Первый круг я прошёл, потому что противник оступился на мокром. Второй я проиграл, и проиграл быстро, и, надо признать, честно: у меня было двести единиц накопленного и ни одного дня настоящей выучки, а двести единиц без выучки – это как полный кошелёк у человека, который не умеет считать сдачу.
Проиграл я, если совсем честно, не из-за выучки.
Я вышел на площадку, имея двести единиц и ни одного часа настоящих занятий, и первое, что обнаружил, – что не умею стоять. Не драться, а именно стоять: держать вес, переносить его, не отступать назад, когда на тебя идут. Этому учат в первый год, и я этого года не проходил.
Противник у меня был на две ступени ниже и моложе на три года. Он меня уронил дважды.
Восьмое место в отряде досталось Мяо.
Тому самому, который пятью годами раньше потерял собственные сандалии, находясь в них. Он за эти годы вытянулся, окреп и стал вполне приличным бойцом, и я, стоя у края площадки, честно порадовался за него первые две секунды.
На третьей секунде я поймал себя на том, что прикидываю, поцелует ли меня кто-нибудь в утешение.
Никто, разумеется, не поцеловал. Меня даже не особенно жалели: проиграл и проиграл, дело обычное.
Из восьми взятых в отряд я знал шестерых, и из этих шестерых четверо были моложе меня на два-три года.
Это, если хотите знать, и было самым неприятным во всей истории. Не поражение: поражения я ждал и был к нему готов. А то, что вокруг меня к двадцати годам собрались люди, которые прошли обычную дорогу вовремя, и я среди них оказался не «поздним», как думали все, а просто посторонним.
Домой я шёл мимо кухни. Гуан стоял в дверях и курил.
– Ну? – сказал он.
– Не взяли.
– Восьмым кто?
– Мяо.
Гуан кивнул, будто ждал именно этого ответа.
– Ты семь недель как подменённый ходил, – сказал он. – Всем помогал. Я думал, тебя головой ударило.
– Я думал, поможет.
– Помогать, чтобы помогло, – сказал Гуан, – это, Тан Ю, называется другим словом.
Он затушил трубку и ушёл в кухню.
Я постоял и пошёл к себе, и по дороге всё-таки подсчитал, во что мне обошлись семь недель.
Семь недель по семь кошек в сутки – это триста сорок три кошки, которых я не поймал, потому что ходил помогать.
Три целых сорок три сотых.
Против двенадцати сотых полученных.
Убыток три целых тридцать одна сотая, и вот эту цифру я записал на полях рядом со словом «полвдоха», потому что почувствовал, что оба этих места надо будет когда-нибудь перечитать.
Открыть в читалке