Женился писарь.
Не тот писарь, что вёл книгу проверок, а другой, помоложе, из хозяйственных, и брал он девушку из Трёх Ольх, и свадьбу играли при секте, потому что своего дома у него не было.
Позвали всех, кто хоть как-то был при хозяйстве, включая кухню и включая меня, поскольку я числился уже в нижнем круге, но обедать по старой памяти ходил к Гуану.
Свадьба в секте – дело хозяйственное прежде всего, и устраивают её по смете.
Смету я видел, потому что мне поручили носить с кухни, а носить полагается по счёту. Три бочонка, шесть кур, крупа, масло сверх нормы, ткань на два платья и отдельной строкой – доля старшего дома, потому что старший дом на свадьбах присутствует своим представителем и представителя надо кормить.
Всё это записывал Мо Син, которого я тогда ещё не знал в лицо и который сидел за вторым столом с чашкой чая и ничего не ел.
Сидел я с краю, за третьим столом, и был совершенно доволен жизнью, потому что на свадьбе кормят.
Устройство обряда здесь важно.
В наших краях самое главное на свадьбе происходит в тишине. Родители жениха и невесты становятся друг напротив друга, старший из старших произносит слова о двух домах, и после этих слов полагается молчание – короткое, но полное, во время которого всякий, у кого есть возражение против брака, может его высказать.
Возражений не бывает никогда. Это чистая формальность, вроде того, как спрашивают, все ли готовы, когда все уже сидят.
Но тишина настоящая. Такая, что слышно, как в углу трещит фитиль.
И вот в этой тишине рядом со мной сидела бабка со стороны невесты, семидесяти двух лет, которая весь вечер плакала от умиления и целовала всех, до кого дотягивалась. Все за столом относились к этому как к её обычной манере.
В тишине она дотянулась до меня.
Поцеловала в щёку, мокро и от души, потому что ей было хорошо и она любила решительно всех в этом зале.
> Зафиксирован контакт. Подлинность 0,4. Начислено 0,4 единицы. > Основание: умиление.
Строчка встала у меня перед глазами ровно посреди полной тишины, в которой все стояли и смотрели на родителей.
Я дёрнулся.
Не сильно. Я всего лишь резко откинулся назад и задел локтем чашку, и чашка проехала по столу и упала, и в той тишине это прозвучало как обвал на дальнем складе.
Все повернулись.
Я сидел с задранной головой, с мокрой щекой, рядом с плачущей бабкой, посреди паузы, отведённой для возражений против брака.
– Он что-то хочет сказать? – спросил кто-то от первого стола.
– Нет, – сказал я.
Надо было молчать. При таком раскладе любое слово хуже молчания, а слово «нет», сказанное в паузе для возражений, хуже вообще всего.
– Он сказал «нет», – сообщил тот же голос.
Дальше был час, который я вспоминаю с содроганием.
Со стороны невесты потребовали объяснить, что имел в виду человек за третьим столом. Со стороны жениха ответили, что человек за третьим столом никого не касается и вообще с кухни. Со стороны невесты заметили, что если он никого не касается, то почему он сидит на свадьбе. Мать невесты заплакала уже не от умиления. Отец жениха сказал слово, которое на свадьбах не говорят.
Хуже всего было то, что объясниться я пытался.
– Я не возражал, – сказал я матери невесты. – Я вообще ничего не имел в виду.
– А почему тогда «нет»?
– Потому что меня спросили, хочу ли я что-то сказать, и я ответил, что нет.
– Тебя никто не спрашивал! – закричала она, и, к сожалению, была совершенно права: спрашивают в этот момент не человека за третьим столом, а вообще всех, и отвечать вслух не полагается никому.
Меня вывели, и вывели вежливо, под руку, и вежливость эта была хуже всего остального.
Отдельно про бабку, потому что бабка ни в чём не виновата.
Ей было семьдесят два, она приходилась невесте двоюродной бабкой по матери, и на свадьбах она всегда плакала и всех целовала, и все про это знали и относились с нежностью.
После истории с чашкой ей объяснили, что виновата она: полезла к чужому парню в неподходящую минуту. Она страшно расстроилась, а меня вывели раньше, чем я успел сказать, что она здесь ни при чём.
Свадьбу доиграли. Писарь в тот вечер здоровался со мной сквозь зубы, а невеста отворачивалась, и я её понимал: на её свадьбе, в единственную тишину, ради которой всё и затевалось, посторонний парень уронил чашку и сказал «нет».
Объяснить это было нельзя никак.
Четыре десятых. Сорок кошек.
Число было далеко не самым крупным из всех начислений к тому дню. Но по последствиям эти четыре десятых обошлись дороже всех.
Открыть в читалке