Мо Син прислал за мной в начале зимы, и прислал вежливо: не окликнул через двор, а передал через служку, что распорядитель просит зайти, когда будет удобно.
Когда будет удобно. Я до сих пор считаю это лучшей фразой, какую слышал от человека, собиравшегося меня прижать.
Про Мо Сина я знал ровно то, что знали все. Он вёл довольствие и долги. Через него шло всё, что имеет цену: пайки, ткань, отпуска, ссуды под будущее жалованье, разрешения на выход за ворота. Он не был ни наставником, ни бойцом, и ступени у него, кажется, вообще не было, а если и была, то никому не приходило в голову спрашивать.
Комната у него оказалась маленькая и заставленная полками до потолка.
Шёл я туда, надо сказать, с довольно ясным представлением о том, что меня ждёт, и представление это было полностью неверным.
Я готовился к разоблачению. Я перебирал по дороге, что буду отвечать, если он скажет про кошек, если скажет про деревни, если предъявит, что кто-то видел меня в Трёх Ольхах. Я даже придумал объяснение про травы, которые якобы собираю, и оно было плохое.
Про кошек он в тот день не спросил ни разу.
– Садись, – сказал Мо Син. – Чаю?
– Нет, спасибо.
– Правильно. Чай здесь плохой.
Ему было лет сорок пять, лицо у него было незапоминающееся, и говорил он тем ровным голосом, каким читают вслух опись имущества.
– Я тебя позвал по делу неприятному, – сказал он. – Не для тебя неприятному, для меня. У меня не сходится.
Он положил на стол два листа.
– Вот это, – сказал он, показывая на левый, – выписка по тебе. Даты, когда ты менял положение. Тут их немного, всего три: перевод в кухонную графу, нулевая ступень, вторая ступень.
– Ну.
– А вот это, – он показал на правый, – выписка совсем из другой книги. Я в ней веду, кто кому в секте остался должен. Не деньгами. Вообще.
Я посмотрел на правый лист. Он был исписан плотно.
– Зачем такая книга?
– А как без неё? – удивился Мо Син. – Ты думаешь, чем секта держится? Ступенями? Секта держится тем, кто кому чем обязан. Я это знаю, потому что мне это по должности знать, и я это пишу, потому что память у меня плохая.
Он сдвинул листы так, чтобы даты встали друг против друга.
– Смотри сам. Нулевая ступень у тебя в марте. В марте же в Ивовом Броде кузнец рассказывал в трактире, что ты у него сидел с кошкой и что ты, по его словам, парень неплохой. Мелочь. Но записана.
– Это совпадение.
– Совпадение, – согласился он. – Одно. Теперь второе. Вторая ступень у тебя через одиннадцать дней после обвала. А в те одиннадцать дней тебе кланялся торговый дом, и жена Дэна тебя расцеловала при двадцати свидетелях, и я это тоже записал, потому что торговый дом после того случая скинул нам четверть цены на соль, а это уже мои деньги.
Он помолчал.
– И третье. Ты полтора года ходишь как ходишь, и ничего у тебя не растёт. А в те недели, когда вокруг тебя кто-нибудь кому-нибудь благодарен, у тебя растёт. Я не знаю, как это устроено. Мне и не надо.
– Мо Син, я…
– Не рассказывай, – сказал он, подняв ладонь. – Правда мне не нужна. Мне нужно знать, что закономерность есть, а она есть, я её вижу с двух сторон. Всё остальное – твоё личное дело.
Я сидел и понимал, что человек, никогда не видевший ни одного бланка, за полтора года вычислил мою систему при помощи двух столбиков и хорошего почерка.
Он делал ровно то же, что делал я. Только я считал изнутри и тайно, а он снаружи и по учёту.
– Чего ты хочешь? – спросил я.
– Пока ничего, – сказал Мо Син и начал складывать листы. – Правда ничего. Я тебя позвал, чтобы ты знал, что я знаю. Так честнее.
Он завязал папку тесёмками.
– Кстати, – сказал он, не поднимая головы. – Ты ведь мазь берёшь в общей раздаче?
– Беру.
– Полтора года как перестал ходить на травяной двор. Я заметил, потому что у меня по травяному двору расход не сходится второй год. Не сильно. Желтоцвет там появляется и исчезает, а его в описи нет вовсе.
Он поднял на меня глаза, и глаза у него были совершенно спокойные.
– Это я так, к слову, – сказал Мо Син. – Иди, я тебя задержал.
Открыть в читалке