Весной меня поставили сопровождающим при обозе, и это была первая должность в моей жизни, которую можно было назвать должностью.
Тут стоит объяснить, чем вообще была для меня эта весна, потому что она вышла лучшей за все годы после той проверки.
Я стоял на второй ступени. Кошек мне больше не требовалось: до следующего порога было двести единиц, то есть двадцать тысяч кошек, то есть срок, который не покрывается никаким количеством вечеров, и я это посчитал в первый же месяц и на этом успокоился.
Впервые с четырнадцати лет мне некуда было спешить.
Обоз ходил в город раз в месяц, сопровождающих полагалось трое, и брали туда людей со ступенью, потому что по дороге бывает всякое. То, что взяли меня, означало, что вторая ступень наконец начала работать не только на бумаге.
Работа при обозе, если разобраться, была первым в моей жизни делом, где считать оказалось не стыдно.
На кухне мой счёт вызывал подозрение. У кошек он вызывал прозвище. А в дороге человек, который помнит, сколько мешков приняли в третьем дворе и сколько недосчитались в пятом, – это человек, за которым идут.
Я, пожалуй, был там счастлив, и, если бы всё кончилось на этом, история вышла бы короткой и хорошей.
Про меня к тому времени говорили странное. Не «Целовальник» – это осталось, это никуда не делось, – а поверх этого появилось второе, уважительное и совершенно неверное: что я, дескать, из тех поздних, которые сперва ничего, а потом разом. Такие бывают раз в поколение, про них есть истории, и в историях они кончают хорошо.
Иными словами, я стал считаться перспективным.
Девушку звали Юэ, она была из младшего двора, ей было шестнадцать, и до той весны она со мной не разговаривала ни разу, что естественно: младший двор с нижним кругом не разговаривает вообще.
К концу июля я успел сходить с обозом пять раз. Это была настоящая работа, и она мне нравилась.
Выходили затемно, шли двое суток, ночевали на постоялом дворе в Хуанъяне, где кормили плохо и дорого. В городе стояли день: сдавали зерно, брали соль, ткань и железо, и всё это надо было принять по счёту, потому что торговый дом считать умеет, а мы, как выяснилось, не всегда.
Считать умел я.
На третьей ходке я нашёл у них недовес в две меры и показал старшему, и старший сходил и переговорил, и недовес вернули без всякого скандала. На пятой я нашёл ещё раз. После этого счёт при приёмке отдали мне совсем, и я, человек с прозвищем Целовальник, стал в обозе фигурой уважаемой, потому что человек, у которого не украдут, в дороге дороже человека, который хорошо дерётся.
Разговаривать она начала в июне.
Сначала здоровалась. Потом стала попадаться навстречу чаще, чем позволяет расположение построек. Потом однажды принесла мне на кухню чашку с чем-то тёплым, потому что «ты после дороги».
Я, надо сказать, ничего не заподозрил. Мне было девятнадцать, и до того момента ни одна девушка на свете не приносила мне ничего тёплого, так что версия «я ей нравлюсь» показалась мне вполне убедительной, хотя и невероятной.
В августе обоз вернулся с деньгами и без потерь, а на подходе было небольшое дело с двумя мужиками у моста, в котором я, честно говоря, ничего особенного не сделал, но которое пересказывали во дворе три дня.
Про дело у моста скажу коротко, потому что рассказывали его потом куда красивее, чем оно было.
Двое мужиков вышли из-за поворота и потребовали долю за проезд. Права такого у них не было никакого, они и сами это знали. Старший обоза сказал им пару слов. Они постояли и ушли.
Я в это время сидел на второй телеге и держал в руках список принятого.
Через три дня во дворе рассказывали, что мы отбились от разбойников. Через неделю разбойников стало шестеро. Я поправлял первые два раза, потом перестал, потому что поправлять историю, которая идёт тебе на пользу, довольно неловко, а не поправлять – ещё неловчее.
Юэ поймала меня у ворот, при людях, и поцеловала в щёку.
> Зафиксирован контакт. Подлинность 0,04. Начислено 0,04 единицы.
Четыре сотых.
Тётушка Мэй, жалевшая меня в проходе, давала двадцать сотых. Кузнец, которому просто было приятно меня видеть, давал три сотых. Собака у ворот давала пять сотых.
Четыре сотых – это ниже собаки.
Я стоял с этим числом перед глазами и понимал совершенно ясно, что девушка, поцеловавшая меня сейчас при двух десятках свидетелей, не чувствует ко мне ровным счётом ничего, а делает то, что делает, потому что посчитала: перспективный, поздний, из нижнего круга, значит, благодарен будет.
Она посчитала. Я посчитал. Мы оба были заняты одним и тем же, и я оказался быстрее только потому, что мне выдали таблицу.
И вот здесь я сделал то, за что мне стыдно до сих пор.
– Не надо, – сказал я. Громко.
– Что?
– Не надо этого делать, – сказал я. – Ты меня не любишь. Ты меня даже не знаешь. Ты решила, что я пойду вверх, и решила успеть, и я тебе не в упрёк, но не надо.
Двор молчал.
Я тогда не сомневался, что прав. Ни в одном слове. И у меня было доказательство, которого нет ни у кого на свете: четыре сотых, ниже собаки.
Только доказательство это я не мог предъявить.
А без него всё выглядело так: девятнадцатилетний парень, которого ещё недавно половина секты считала посмешищем, при всём дворе объявил шестнадцатилетней девушке, что она к нему подкатывает из корысти.
Юэ покраснела и ушла быстрым шагом.
К осени её сговорили за человека из соседней секты, и сговорили хуже, чем сговорили бы весной, потому что после того случая по двору пошло, что она бегала за Целовальником и получила от ворот поворот. Ни одно из этих двух утверждений не было правдой целиком, и оба были правдой наполовину, а этого для сплетни более чем достаточно.
Я видел её потом один раз, зимой, перед отъездом. Она посмотрела на меня без всякой ненависти, скорее с недоумением, и это было хуже ненависти.
Четыре сотых. Четыре кошки.
Я, разумеется, записал.
Открыть в читалке