Мо Син позвал меня второй раз через два месяца после истории на площадке.
– Садись. Чаю?
– Нет.
– Правильно.
За эти два месяца, между прочим, я успел о нём кое-что узнать, потому что после первого разговора стал спрашивать.
Спрашивать было не у кого: Мо Син в секте есть у всех и ни у кого. Гуан сказал, что он приехал лет двадцать назад откуда-то с равнины и сразу сел на книги. Тётушка Мэй сказала, что он один раз выхлопотал ей отпуск на похороны сестры и сделал это без просьбы, сам, увидев запись. Су сказал коротко: «Не жулик».
Больше никто ничего про него не знал, и это, если подумать, само по себе достижение: двадцать лет прожить среди четырёхсот человек и не дать им ни одной истории.
Всё было ровно как в первый раз, включая полки до потолка, и от этого делалось нехорошо.
– У меня к тебе просьба, – сказал Мо Син. – Но сперва я тебе кое-что покажу, чтобы ты понимал, с кем разговариваешь. Иначе ты меня недооценишь, а мне это невыгодно.
Я к тому времени уже три года жил с мыслью, что он про меня знает, и надо сказать, что жить с этой мыслью оказалось легче, чем я думал.
Он ничего не требовал. Он не намекал, не подмигивал при встрече и вообще вёл себя так, будто того разговора не было. Первые месяцы я ждал подвоха, потом перестал.
Это, как выяснилось, и была его манера: он не давил, он ждал, пока ты сам привыкнешь к тому, что он рядом.
Он достал третий лист.
– Травяной двор, – сказал он. – Расход по описи. Смотри сюда: желтоцвет. По описи его в секте нет и не было, он не растёт на этой стороне реки. А в отчётах травяного двора он появляется семь раз за четыре года, всегда мелкими долями и всегда в тех декадах, когда Лань отпрашивается к родне.
Он подвинул лист ко мне.
– Родни у неё, кстати, нет. Я проверял, у меня по родне отдельная книга.
Лист был расчерчен в четыре столбца, и почерк на нём был тот самый, ровный, которым Мо Син писал всё: описи, долги и, как выяснилось, чужие жизни.
– Вы это четыре года собирали?
– Я это четыре года не собирал, – поправил он. – Я это четыре года вёл. Разница есть: собирают то, что ищут, а веду я всё подряд, и уже потом смотрю, что сошлось.
– И много у вас таких листов?
Мо Син обвёл рукой полки.
– Тан Ю, – сказал он почти ласково, – у меня тут четыреста человек. На каждого что-нибудь да есть, потому что каждый человек за четыре года хоть раз да выпадет из ряда. Просто у большинства это скучно.
Я смотрел на лист и молчал.
– Дальше просто, – сказал Мо Син. – Она лечит на стороне. За деньги. Не наших, чужих: за рекой две деревни, там нет никого, кто умеет, и там платят. Копит она, я думаю, на школу врачевания в Юйчжоу, потому что туда берут за деньги и без рекомендации, а с травяного двора женщин не отправляют никогда.
– Зачем вы мне это рассказываете?
– Чтобы ты понимал, что я умею, – сказал Мо Син. – Я тебе уже говорил: закономерности я вижу с двух сторон. Твою я вижу пять лет, её – четыре.
– Откуда желтоцвет? – спросил я, хотя ответ был не нужен.
– С той стороны. Он там по берегу растёт, его никто не собирает, потому что никто не знает, что он на что-то годится. – Мо Син пожал плечами. – Я, кстати, тоже не знаю. Я знаю только, что его в описи нет.
– И всё?
– И всё, – сказал он. – Тан Ю, ты, по-моему, думаешь, что я разбираюсь в травах, людях и чудесах. Я разбираюсь в описях. Всё, что я про вас про всех знаю, я знаю из того, что у меня не сходится.
Он аккуратно сложил лист и убрал.
– За это, между прочим, изгоняют, – добавил он буднично. – Не за врачевание, а за то, что вне секты и за плату. Устав, глава седьмая. Я не устав пишу, я его только веду.
Я сидел и вспоминал, как она отдала мне первую банку и сказала: «Нисколько». Как я спросил, откуда, и как она посмотрела ровно, без всякого испуга, и сказала: «Из-за реки».
Она мне сказала правду. Сразу, в первый же раз, потому что я спросил.
А потом полтора года не спрашивала меня ни о чём, и я всё это время считал, что это деликатность.
Никакая это была не деликатность. Человек, который держит собственную тайну, не задаёт вопросов чужим тайнам, потому что у вопросов есть свойство возвращаться.
Мы шесть лет стояли рядом и каждый молчал о своём. Она, похоже, это понимала. Я – нет.
Я вспомнил и другое, чего до этой минуты не складывал вместе.
Как она однажды не пришла на травяной двор три дня, и говорили, что к родне. Как у неё зимой были обветрены руки до крови, хотя травяной двор весь под крышей. Как она в позапрошлом году отказалась ехать с обозом в город, куда ездят охотно, потому что в городе ярмарка.
Всё это лежало у меня в памяти по отдельности, и ни разу за шесть лет я не догадался сложить, потому что был занят собственным счётом.
Я, человек, знающий цену каждому жесту в свой адрес, четыре года не замечал, что у стоящей рядом женщины двойная жизнь.
– Вы её выдадите? – спросил я.
– Зачем? – искренне удивился Мо Син. – Она хороший врач, а хорошие врачи в хозяйстве нужны. Я двадцать лет никого не выдал ни разу.
– Тогда зачем это всё?
Мо Син сложил руки на столе.
– Затем, что ты теперь тоже это знаешь, – сказал он. – И теперь я знаю, что ты знаешь. Дальше мы с тобой разговариваем по-другому.
Открыть в читалке