– Просьба вот какая, – сказал Мо Син. – Я хочу, чтобы ты назвал цену вслух.
– Чего цену?
– Жеста. – Он смотрел на меня совершенно спокойно. – Я не спрашиваю, как оно устроено. Я говорю, что ты, по всей видимости, умеешь оценивать, чего стоит человеческое расположение. Не догадываться, а именно оценивать, числом.
– Это неправда.
– Хорошо, – сказал Мо Син. – Тогда объясни мне, почему три года назад ты при всём дворе сказал шестнадцатилетней девочке, что она к тебе подкатывает из расчёта. Ты её знал две недели. И ты был прав.
Я молчал.
– Все считали, что ты сгрубил от неловкости, – сказал он. – А ты знал. Я разбирал этот случай, потому что после него у меня сорвалась партия, за которую я отвечал, и я до сих пор помню, как ты стоял. Ты не грубил. Ты сообщал.
Он подождал.
– Я предлагаю проверку, – сказал Мо Син. – Простую. Я называю человека и случай, который уже был. Ты при нём называешь число и обстоятельства. Он подтверждает, было ли всё так. Три случая подряд.
– При каких свидетелях?
– При тех, кого оценивают, – сказал Мо Син. – Иначе это не проверка, а фокус. Ты назовёшь цену человеку в лицо, и человек услышит, во сколько ты его ставишь.
Я сидел и понимал, что мне предлагают.
Показать систему нельзя. Её никто не видит, кроме меня, и никакими способами я не могу вынуть бланк и положить его на стол. Предложенная проверка тоже ничего не доказывала: люди могли подтвердить жест, но не число. Зато Мо Сину было что записать. Для его книги этого было достаточно.
И для этого придётся вслух, при людях, назначить цену тому, что люди ко мне чувствуют.
Тётушке Мэй – двадцать сотых.
Гуану – пять сотых.
Кузнецу из Ивового Брода – три сотых.
Юэ – четыре сотых, ниже собаки.
– А если я откажусь? – спросил я.
Мо Син помолчал ровно столько, сколько нужно, чтобы стало ясно: он этот вопрос обдумал заранее и ответ у него готов.
– Тогда ничего, – сказал он. – Я никого не выдаю, я тебе говорил. Я просто перестану на тебя тратить время, а у меня, между прочим, четвёртый год не сходится расход по травяному двору, и рано или поздно мне придётся его свести, потому что ревизия бывает раз в четыре года. Ближайшая весной.
Он сказал это без всякого нажима, тем же голосом, каким читают опись.
Я сидел и перебирал, чем ответить, и перебирать было нечем.
Отказаться прямо я не мог: ревизия действительно была назначена, желтоцвет действительно не сходился, и никакого моего участия для этого не требовалось. Согласиться означало то, что означало.
Оставалось третье, к чему прибегает всякий человек, когда некуда деваться: я попробовал назвать вещи чужими именами.
– Это шантаж, – сказал я.
– Нет, – сказал Мо Син, и вот тут он, кажется, в первый раз за два разговора обиделся. – Шантаж – это когда я требую под угрозой. Я ничего не требую. Я тебе сообщаю, что весной у меня ревизия, и что желтоцвет в ней всплывёт сам, если я его не закрою. А закрывать чужие строки в своей книге я могу только тогда, когда у меня есть чем их закрыть.
– И моё число закроет её строку.
– Твоё число, – сказал Мо Син, – закроет мне вопрос, который я не могу закрыть пять лет. У меня в книгах есть человек, который растёт не по правилам. Я не спрашиваю почему. Мне нужно, чтобы это было объяснимо и записано, потому что необъяснимое я обязан передавать наверх, а наверх я передавать не хочу: наверху к таким вещам подход другой.
– Мо Син, – сказал я. – Один вопрос. Вам-то это зачем? Вы получите три записи в книгу, которую после вас никто не откроет.
Я, надо сказать, задал этот вопрос не из дерзости, а потому что за два разговора так и не понял, чего он хочет.
Люди в секте хотят понятного: ступень, должность, довольствие, чтобы дети устроились. Мо Син не хотел ничего из этого списка. Он двадцать лет сидел в маленькой комнате, ел один раз в день и, кажется, ни разу не выходил за ворота дальше Ивового Брода.
Он посмотрел на меня почти с удивлением.
– Ты не понял, – сказал он. – Я не для книги.
– А для чего?
– У меня в секте четыреста человек, и я про каждого знаю, кто он и откуда взялся. Про каждого, Тан Ю. Двадцать лет ни одной пустой строки. – Он положил ладонь на стол. – А про тебя я не знаю. И это единственное место во всём хозяйстве, где у меня стоит пробел.
– И вам от этого плохо.
– Мне от этого не плохо, – сказал Мо Син. – Мне от этого не сходится.
Он подвинул ко мне чашку, ту самую, от которой я дважды отказался.
– Подумай до весны, – сказал Мо Син. – Времени много.
Времени было четыре месяца.
Открыть в читалке