Условия Мо Син изложил на бумаге, потому что человек, ведущий книги, всё излагает на бумаге.
Разговор, в котором всё решилось, занял минут пятнадцать, и я до сих пор не могу понять, почему согласился.
То есть могу. Просто объяснение мне не нравится.
Я согласился потому, что мне впервые за девять лет предложили не разоблачение, а место в описи. Мо Син не собирался выводить меня на чистую воду. Он собирался меня записать, и записать по-хорошему: «одарён редким чутьём к людям» звучит куда лучше всего, что говорили обо мне до того.
Девять лет я был тем, о ком не знают, что сказать. Мне предложили формулировку.
Проверок должно быть три. Каждая устроена одинаково: он называет человека и старый случай, я при нём называю число и обстоятельства, человек подтверждает, было ли всё так, а Мо Син записывает.
Свидетелей двое: он сам и тот, кого оценивают.
– Почему обязательно при них? – спросил я в последний раз.
– Потому что иначе я не отличу показание от выдумки, – сказал Мо Син. – Если человек не слышит, что именно ты ему приписал, ты можешь сказать что угодно. А при нём придётся назвать и число, и случай. Он хотя бы подтвердит, было или не было.
– Он подтвердит, что чувствовал. Не сколько.
– Мне и не нужно сколько, – сказал Мо Син. – Мне нужно три показания, которые не развалятся при свидетелях. Дальше я закрою строку и напишу «одарён редким чутьём к людям», и никто наверх ничего не понесёт.
Тут надо объяснить, что такое ревизия, иначе непонятно, почему взрослые люди из-за неё не спят.
Ревизия бывает раз в четыре года, и приезжает на неё человек из старшего дома, которому наша секта подчинена по хозяйственной части. Он не проверяет ступени, не смотрит на камень и вообще не интересуется, кто у нас чего достиг. Он берёт описи за четыре года и сверяет их с тем, что стоит на складах, лежит в амбарах и записано в книгах.
Всё, что не сходится, полагается объяснить. Всё, что не объяснено, полагается взыскать с того, кто вёл.
Мо Син вёл всё.
Кабинет у него был, как я уже говорил, маленький и заставленный полками, и за четыре месяца я побывал в нём столько раз, что выучил порядок этих полок наизусть. Слева довольствие. Прямо ткань, дрова и соль. Справа то, что он называл «люди»: отпуска, ссуды, взыскания и та самая книга долгов, из-за которой всё и завертелось.
Работал он с рассвета до третьей стражи и, судя по всему, не имел ни семьи, ни развлечений.
– Мо Син, – спросил я однажды, – вам это самому не надоело?
– Что именно?
– Считать чужое.
Он подумал, как думал надо всеми моими вопросами, то есть всерьёз.
– Своего у меня нет, – сказал он. – Ступени нет, дара нет, драться не умею. Я умею одно: чтобы у меня сходилось. И пока у меня сходится, четыреста человек едят каждый день и не задают вопросов, откуда взялась еда.
– Это благородно.
– Это работа, – сказал Мо Син. – Благородство мне тут ни к чему, за него не отчитываются.
Он назначил день на пятнадцатое число второй луны, за шесть недель до ревизии.
Список был на четверть листа и состоял из трёх строк, и я до сих пор помню, как он выглядел: три имени, три даты, три обстоятельства, всё в столбик, всё аккуратным почерком.
Так выглядит человеческая жизнь, если её ведёт хороший писарь.
Первым в его списке стоял повар Гуан.
– Почему он?
– Потому что он тебя знает дольше всех и потому что он твёрдый, – сказал Мо Син. – С ним не выйдет сговориться. Он тебя, если что, при мне же и пошлёт.
Список лежал на столе перевёрнутый, и Мо Син подвинул его ко мне сам, не дожидаясь просьбы, что было в его духе: он не устраивал тайн там, где тайна ничего не давала.
Список я прочитал целиком, стоя у его стола.
Гуан. Кузнец из Ивового Брода, имени которого Мо Син не знал и записал как «кузнец, Ивовый Брод». И третьей строкой – тётушка Мэй, кухня.
– Третью замените, – сказал я.
– Не могу.
– Мо Син. Замените третью.
– Не могу, – повторил он, и в первый раз за все наши разговоры мне показалось, что ему неловко. – Я её ставлю не для жестокости. Мне нужен человек, про которого заранее ясно, что он тебя любит. Если ты назовёшь число доброму старику и повару, мне скажут: ты их знаешь. А если назовёшь его при женщине, которая семнадцать лет тебя кормила, тогда это уже похоже на измерение.
Я стоял и пробовал найти в этом изъян, за который можно зацепиться.
Изъян был очевидный: числа проверить нельзя. Никто в мире не может подтвердить, что жест стоил именно двадцать сотых, потому что двадцать сотых существуют только у меня в голове.
Но Мо Сину и не требовалось подтверждения числа. Ему требовалось, чтобы три человека при нём сказали: да, было, он назвал верно. А верно назвать обстоятельство, которое ты и так помнишь, нетрудно.
То есть проверка не проверяла ничего.
Она была нужна для записи, и он этого не скрывал, и в этом было даже что-то честное.
Он аккуратно промокнул лист.
– И потом, – сказал Мо Син, – от неё требуется только подтвердить, что она тебя целовала. Это уже было. Я ничего не устраиваю.
Тётушке Мэй и без того пришлось бы вспомнить тот вечер. Теперь ей предстояло ещё и узнать, что он занесён в книгу.
Уже в дверях я обернулся.
– А если я всё назову правильно, а вам всё равно не поверят?
– Поверят, – сказал Мо Син, не поднимая головы. – Наверху не читают, наверху смотрят, сошлось или нет. Я двадцать лет пишу так, чтобы сходилось, и меня ни разу не переспросили.
– То есть вам нужна не правда.
– Мне нужна запись, – сказал он. – Правда, Тан Ю, – это то, что случилось. А запись – то, что можно предъявить через четыре года человеку, которого при этом не было. Второе полезнее.
Я вышел от него и три дня ходил, повторяя себе, что до пятнадцатого ещё четыре месяца.
Четыре месяца, между прочим, звучали в моей голове так же, как когда-то звучали десять тысяч кошек. Это большое число, за которым можно спрятаться, и оно кончается ровно тогда, когда кончается.
Открыть в читалке