Слепая кошка умерла в конце зимы, и я не был при этом.
Мне сказал кузнец, когда я пришёл в Ивовый Брод в очередной раз, уже не за работой: работать там было давно нечего, все окрестные кошки меня знали в лицо не хуже, чем меня знал двор.
– А кошки нет, – сказал кузнец. – Ты извини.
– Когда?
– Дней десять. Легла у стены и лежала, я ей носил, она не ела. Старая была очень.
Он потоптался.
– Я её не закапывал, – сказал он. – Я подумал, ты придёшь.
Тут надо сказать про кузнеца, потому что за семь с половиной лет я так и не спросил, как его зовут, и теперь уже поздно.
Ковал он подковы, обода, скобы и ножи, и жил тем, что вся округа возит железо к нему, потому что второй кузнец в двадцати ли и берёт дороже. Жена у него умерла до того, как я начал ходить в Ивовый Брод. Сын был в городе, в подмастерьях, и приезжал раз в год.
То есть в этом доме, кроме него, жила одна слепая кошка, и это было всё население.
Я об этом ни разу не подумал за семь с половиной лет.
Я приходил к нему во двор, садился на камень, брал кошку на колени и рассказывал ей вслух то, чего не рассказывал людям, а хозяин дома в это время стоял у горна и не мешал, потому что понимал: человеку надо посидеть.
Мне и в голову не приходило, что он в это время тоже не один.
Она лежала в мешковине за поленницей, и было холодно, и поэтому она хорошо сохранилась.
Лопату он вынес сам, не дожидаясь просьбы, и лопата была хорошая, с новым черенком.
– Копай за амбаром, – сказал кузнец. – Там мягче. У колодца камень, намучаешься.
Он постоял, посмотрел, как я примериваюсь, и добавил:
– Глубже бери. Собаки ходят.
Хоронить кошку, если кому не приходилось, дело недолгое и очень глупое на вид.
Ты стоишь с лопатой над ямой в две пяди, в которую поместилось бы ведро, и понимаешь, что всякий, кто сейчас пройдёт мимо, увидит взрослого мужчину, роющего землю ради животного, которое всю жизнь принадлежало не ему и не имело даже имени.
Мимо, по счастью, никто не проходил.
Я выкопал яму за амбаром, потому что земля там мягче, и положил её туда, и закопал, и всё это заняло минут двадцать.
Никакой строчки не появилось.
Я стоял над засыпанной ямой и, вопреки всякому здравому смыслу, ждал.
Я прекрасно знал, что получить ничего не могу. Система платит за отданный жест, а покойная кошка ничего никому не отдаёт, и никакого «основания» тут не бывает. Я знал это твёрдо и всё равно стоял и ждал: если называть вещи своими именами, мне хотелось, чтобы мне заплатили за то, что мне сейчас плохо.
Не заплатили.
Система не платит за горе. Она вообще не знает такого слова, потому что горе – это не то, что тебе дали, а то, что у тебя забрали, а забранное она не считает.
Я постоял ещё немного и пошёл к воротам.
По дороге я подсчитал – машинально, как дышат, – что за семь с половиной лет эта кошка дала мне одну сотую, в первый вечер, и больше не давала ничего, потому что после того первого раза я её больше не целовал.
Ни разу.
Я мог. Раз в сутки система бы засчитала, и за семь с половиной лет с одной этой кошки набежало бы порядочно, если бы я ходил к ней ради счёта.
Я ходил без счёта.
Одна сотая за семь с половиной лет и, если считать дорогу, часов двести чистого убытка.
Единственная строка в моей жизни, которую я вёл честно.
Кузнец вышел, когда я закапывал, и постоял рядом, и мы не сказали друг другу ни слова, потому что говорить было решительно нечего.
Потом он сходил в дом и вынес две чашки.
– Помянём, – сказал он.
– Это же кошка.
– Ну и что, – сказал кузнец.
Мы выпили стоя, у свежей земли, за кошку без имени, и это было, если считать по-честному, самое осмысленное употребление вина за всю мою жизнь.
– Почти восемь лет ходил, – сказал он. – Я думал, ты за ней ходишь.
– За ней.
– А я думал, врёшь. – Он посмотрел в чашку. – Ну, значит, не врал.
Кузнец, между прочим, рассказал в трактире. Не про меня и не в мою пользу, а просто как рассказывают: приходил тут парень из секты, кошку мою похоронил, лопату сам принёс.
И вот из-за этого в Ивовом Броде впервые за семь с половиной лет стали говорить обо мне хорошо.
Семь с половиной лет я ходил туда два раза в неделю, объяснялся у околицы, доказывал, что не снимаю шкур, и всё это дало мне ровно ту репутацию, какую дало. А похоронил чужую кошку – и стал приличным человеком.
Поздно и не за то.
Открыть в читалке