Мы простояли молча, наверное, с минуту, и я за эту минуту успел передумать всё, что передумал за девять лет.
Потому что она не ушла.
Я к тому времени твёрдо знал, как это бывает: человеку говорят про счёт, человек отходит. Так было с Гуаном, у которого подгорел котёл. Так было со всей сектой, которая перестала ко мне прикасаться. Так было с тётушкой Мэй: после того опыта она больше меня не целовала.
Лань стояла и перебирала корни.
– Теперь я скажу, – сказала Лань. – Ты не спрашивал, но я скажу, иначе выйдет нечестно.
– Не надо.
– Надо, – сказала она. – Ты мне сейчас ответил на то, чего мог не отвечать. Я видела, чего тебе это стоило.
Мне было непонятно, почему она решила рассказать. Ей это было незачем. Я знал её тайну несколько месяцев и молчал, и никакой платы за моё молчание с неё никто не требовал.
Единственное объяснение, до которого я додумался, звучит так: она посчитала. Не в моём смысле, а в обычном человеческом: я отдал ей то, чего мог не отдавать, и она сочла, что теперь её очередь.
То есть люди тоже считают. Просто у них это называется иначе и никаких бланков при этом не выдают.
Она вытерла руки о передник.
– Я лечу за рекой. За деньги. Восьмой год.
– Лань, я знаю.
– Знаешь? – Она нахмурилась. – Откуда?
– Мне сказал Мо Син. Несколько месяцев назад. Он показал мне отчёты по желтоцвету и объяснил, что ты копишь на школу в Юйчжоу.
– И ты всё это время молчал.
– Да.
– Почему?
– А что мне было сказать? – сказал я. – «Лань, я знаю про тебя то, что тебя за это выгонят»? От такого разговора человеку легче не становится.
Лань засмеялась, и это был первый раз за девять лет, когда я слышал, как она смеётся.
– Ну да, – сказала она. – Мы, значит, семь с половиной лет стояли рядом и оба молчали, и оба считали, что бережём другого.
– Примерно.
– А вышло, что просто молчали.
Тут я сообразил, что у меня есть возможность, которой не было девять лет, и которая, вероятнее всего, больше не повторится.
Я мог спрашивать.
Девять лет я не спрашивал никого ни о чём, потому что всякий вопрос тянет за собой встречный, а встречного я себе позволить не мог. Молчание было не характером, а обороной, и я так к ней привык, что перестал замечать стены.
А теперь она знала главное. И спрашивать стало можно.
– Расскажи, – сказал я.
– Что рассказать?
– Как это устроено. Ты восемь лет ходишь за реку, а я даже не знаю, как ты через неё ходишь.
Лань посмотрела на меня с недоверием, потому что за девять лет я не спросил её ни о чём, кроме мази.
– Бродом, – сказала она. – Ниже мельницы, там по пояс. Осенью холодно, зимой по льду, весной никак, весной я не хожу.
– А если поймают на броде?
– Скажу, что за желтоцветом. Желтоцвет там правда растёт, я его правда беру. Это половина правды, а на половину правды устав ничего не говорит.
Она наконец села на край рамы, чего при корнях делать нельзя, и, кажется, ей было всё равно.
– Кого лечишь? – спросил я.
– Всех. Там две деревни и ни одного человека, кто умеет. Роды, лихорадка, ожоги, зубы. Зубы я, если честно, не умею, но я единственная, у кого есть щипцы.
– И берёшь сколько?
– По-разному. С кого медяк, с кого курицу. С одного мужика взяла телегу навоза, потому что у него не было ничего другого, а он не хотел даром.
– Ты взяла телегу навоза?
– Я её продала, – сказала Лань с достоинством. – За восемь медяков. Навоз хороший.
Я засмеялся первый раз за четыре месяца, и смеялся довольно долго, и она сидела и ждала, пока я закончу, с тем самым ровным лицом.
– В Юйчжоу берут за пятьдесят лянов, – сказала она. – У меня сорок один. Ещё года два, и хватит. Я туда поеду, Тан Ю, и меня оттуда через шесть лет выпустят врачом, и я вернусь и буду лечить, и мне для этого не нужна ни ступень, ни дар, ни камень. Мне нужны деньги и терпение, а это у меня есть.
– Тебя выгонят раньше.
– Могут, – согласилась она. – Тогда поеду с тем, что накопила, и буду доучиваться дольше.
Она сказала это спокойно, как говорят о деле, продуманном много лет назад.
И вот тут со мной случилось самое важное за всю эту историю.
Она рассказала мне всё, о чём я прежде ни разу её не спрашивал. Свой риск, свои деньги, свой срок. Отдала целиком, без всякого повода, просто потому, что я ответил на её вопрос.
И никакой строчки не появилось.
Потому что она меня не поцеловала. Она просто рассказала, а слова, как мы давно выяснили, стоят ноль.
Я стоял и держал в руках то, чего система не могла увидеть, измерить и записать, и впервые за девять лет обрадовался этому обстоятельству.
Открыть в читалке