Вторую проверку Мо Син провёл в Ивовом Броде двадцать пятого числа второй луны и провёл её чисто.
Дорога до Ивового Брода заняла, как всегда, час двадцать, и Мо Син шёл её пешком, отказавшись от телеги, потому что телега положена по книге только для груза.
Шёл он ровно, молчал и на середине пути спросил единственное:
– Тут в четырёх ли есть ручей?
– Есть.
– Хорошо. У меня в описи он числится в шести.
Он достал листок и что-то поправил.
Кузнец, услышав, что он стоит три сотых, не понял ни единого слова и был этим совершенно не задет: он решил, что это городское, кивнул и предложил нам обоим поесть.
– Целовал его тогда? – спросил Мо Син.
– Было, – сказал кузнец. – В макушку ткнул. Парень с моей кошкой сидел, а сказать мне было нечего. А сколько там у вас сотых – это вы сами.
Мо Син записал и остался доволен.
Я шёл обратно двенадцать ли и думал о том, что вторая проверка обошлась мне дешевле первой только потому, что кузнец не знал арифметики.
Между второй проверкой и третьей прошло двадцать дней, и это были двадцать дней, за которые я не сделал ровно ничего.
Я не пошёл к тётушке Мэй предупредить. Я не пошёл к Лань рассказать, что происходит и почему. Я не пошёл к Мо Сину торговаться, хотя торговаться, вероятно, было можно.
Я считал.
Я раскладывал одно и то же двадцать дней подряд, и каждый раз получал один и тот же ответ, и каждый раз откладывал до завтра, потому что человек, который считает, всегда может сказать себе, что ещё не досчитал.
Третью Мо Син назначил на пятнадцатое число третьей луны.
– Место – кухня, – сказал он. – Время – после утренней раздачи. Присутствуют трое: ты, я и она.
– Мо Син.
– Я слушаю.
– Она четыре года меня не целовала. Из-за того, что я один раз её проверил. Она всё поняла тогда и больше не подходит.
Мо Син отложил перо.
– Знаю, – сказал он. – Я поэтому её и оставил третьей.
– Не понимаю.
– Тан Ю, – сказал он с некоторым даже терпением, – проверка должна быть трудной, иначе она ничего не проверяет. Гуан тебя любит как работника, кузнец как гостя. А тётушка Мэй тебя любит и при этом четыре года к тебе не прикасается, и это, если хочешь знать, самое интересное в твоём списке.
Он снова взял перо.
– А если она не подтвердит? – спросил я. – Если скажет, что не целовала?
– Тогда проверка не сойдётся, – спокойно сказал Мо Син. – И я запишу, что не сошлась.
– И всё?
– И всё. Я не подгоняю, Тан Ю, я записываю. У меня из трёх проверок две уже сошлись, третья может не сойтись, и это тоже будет результат, только другой.
Он сказал это так буднично, что я на секунду поверил, будто речь идёт о крупе.
– Ты, я вижу, ждал угрозы, – добавил он. – Угрозы не будет. Мне угрожать нечем и незачем: у меня двадцать восьмого ревизия, и она пройдёт независимо от того, что мы с тобой тут решим. Я просто хочу успеть закрыть строку до неё.
– Ты назовёшь число. Она услышит. И дальше уже её дело, что с этим делать.
– Мо Син, – сказал я уже в дверях. – Один вопрос. Вы за двадцать лет хоть раз кого-нибудь пожалели?
Он поднял голову.
– Каждый день, – сказал он. – У меня по книге двенадцать человек в долгах, из которых семеро не отдадут никогда. Я это знаю и всё равно веду им отсрочку, потому что списать нельзя, а взыскать не с чего.
– И что вы с этим делаете?
– Переношу на следующий год, – сказал Мо Син. – Двадцать лет переношу. Это и есть жалость, Тан Ю, в том виде, в каком она бывает у человека при книгах.
По дороге я зашёл на кухню, чего не делал четыре месяца.
Тётушка Мэй месила тесто. Она подняла голову, увидела меня и сказала ровно то, что говорит всегда:
– Ты ешь-то?
– Ем.
– Не ешь ты.
Она вытерла руки, достала из-под тряпки миску и поставила передо мной, и я сел и стал есть, потому что отказаться было нельзя.
Ей было шестьдесят. Она проработала на этой кухне тридцать четыре года, из них семнадцать при мне, и за эти семнадцать лет она ни разу не спросила, чем я занимаюсь по вечерам, чем отличалась от всей остальной секты.
Я сидел, ел и считал дни до пятнадцатого числа.
Вернувшись к себе, я снова сел считать, потому что больше ничего не умею.
Считалось так. До пятнадцатого числа оставалось двадцать дней. Ревизия травяного двора назначена на двадцать восьмое. Если я называю третье число и тётушка Мэй подтверждает случай, Мо Син закрывает мою строку словами про редкое чутьё к людям и заодно своими руками списывает желтоцвет, потому что распорядителю, у которого всё сошлось, никто не станет перепроверять описи.
Если я отказываюсь, желтоцвет всплывает сам двадцать восьмого.
Сорок один лян из пятидесяти. Восемь лет за рекой. Школа в Юйчжоу, куда берут без рекомендации.
Всё это стоило одного числа, произнесённого вслух при шестидесятилетней женщине, которая семнадцать лет кормила меня со своего стола и которую я однажды проверил из любопытства.
Двадцать сотых.
Я знал это число девять лет. Мне не нужно было его вычислять, гадать или уточнять: оно стояло у меня в описи первой строкой и стояло там с того утра, когда я нёс ведро и не разлил.
Всё, что от меня требовалось, – это открыть рот и сказать вслух то, что я и так знаю.
Двадцать дней я думал, что справлюсь.
Открыть в читалке