К мастеру Гэ я пришёл на второй день после того, как объявили разбор, и это была самая унизительная просьба в моей жизни.
Он выслушал меня до конца, ни разу не перебив.
– Ты просишь, – сказал он, когда я замолчал, – чтобы я написал, что четыре года назад разрешил ей практику за рекой.
– Да.
– Чего не было.
– Не было.
– То есть ты просишь меня соврать в книге.
Я стоял и молчал. Сказать было решительно нечего: он назвал вещь своим именем, и имя было правильное.
Мастер Гэ встал, прошёлся по залу, где стоял тот самый серый камень величиной с хлебную корзину, и остановился возле него.
– Тебе было четырнадцать, – сказал он. – Я тебя вписал в другую графу. Ты помнишь, что я тогда сказал?
– «Камень не врёт, но он и не гадает. Он говорит только про сегодня».
– Ты запомнил.
– Я всё запоминаю.
– Так вот, – сказал Гэ. – Я тогда соврал. Не про камень, про камень я сказал правду. Я соврал тем, что произнёс это красиво и ушёл. Я знал, что делаю с мальчишкой, у которого ничего нет, и я это сделал, потому что по смете кормить тебя было не из чего, а красивая фраза ничего не стоит.
Он положил ладонь на камень, и камень под его рукой потеплел, как теплел всю его взрослую жизнь.
– Я тридцать один год веду эту книгу и ни одной ложной строки в неё не внёс, – сказал мастер Гэ. – Это единственное, что у меня есть. Я не боец и не наставник верхнего круга, я человек, который правильно пишет.
– Я понимаю. Простите.
– Куда ты пошёл?
Я остановился в дверях.
– Сядь, – сказал Гэ. – Я не сказал «нет». Я сказал, что это единственное, что у меня есть. Это разные вещи.
– Сколько вам осталось? – спросил я вдруг.
Он понял сразу, о чём я.
– До отставки семь лет, – сказал мастер Гэ. – По уставу в семьдесят пять отпускают, если сам попросишь, а я не попрошу. Куда мне идти? Сын в Хуанъяне, у него своя лавка и своя жена, и я у них был один раз, и мне там было плохо через два дня.
– Значит, книга.
– Значит, книга, – согласился он. – Ещё семь лет, потом отдам следующему, объясню порядок, покажу, где что записано, и он будет вести дальше.
Он помолчал.
– Вот это я сейчас и трачу, Тан Ю. Не тридцать один год позади, их уже никто не отнимет. Семь лет впереди и то, как я эту книгу отдам.
Он сел за столик и придвинул чернильницу.
– Девушка лечит людей за рекой восьмой год, – сказал он. – Бесплатно она их лечить не может, потому что ей надо есть. По уставу это изгнание, и устав в этом месте, между нами, дурак. Я тридцать один год пишу правду в книгу, которую после меня никто не откроет, а её после изгнания не возьмут никуда.
Он обмакнул перо.
– Так что ты мне предлагаешь недорогую сделку, Тан Ю. Ты просто не знаешь моих цен.
– Чернила, – сказал он вдруг. – Вот в чём беда, Тан Ю. Чернила выцветают за год, и всякий, кто держал в руках книгу, это знает. Я могу состарить бумагу, но я не могу состарить чернила.
– Значит, увидят.
– Увидят в тот же день, – сказал мастер Гэ спокойно. – Я не собираюсь никого обманывать, я собираюсь дать им бумагу, на которую можно сослаться. Разбору нужна не правда, разбору нужно основание. Основание у них будет, а дальше пусть решают, хотят они его видеть или нет.
Он обмакнул перо второй раз.
– Строка про твоё усердие, которой меня попрекнут, тоже была правдой, – сказал он. – Ты заметил, что правдой попрекают чаще, чем ложью? Ложь опровергают и забывают. А правду, сказанную не вовремя, поминают годами.
Он написал шесть строк, поставил дату четырёхлетней давности и приложил печать.
Я стоял и смотрел, как человек, тридцать один год не солгавший ни разу, ровным почерком подделывает собственную книгу, и делает это не колеблясь, потому что решение принял до того, как я вошёл.
– Иди, – сказал мастер Гэ. – И вот что. Ты меня не просил, а я тебе не помогал. Я исправил свою запись четырёхлетней давности, которую забыл внести вовремя. Так и будешь говорить.
Открыть в читалке