Шесть дней между вскрытием желтоцвета и разбором были худшими в моей жизни, и я, человек, у которого за плечами три года ловли кошек, знаю, о чём говорю.
К Лань меня не пустили: травяной двор был закрыт до разбора, и у ворот стоял человек. Я обошёл со стороны сушилен, где стена ниже, и обнаружил, что с той стороны тоже стоит человек, и человек этот, увидев меня, сказал без всякой злобы:
– Иди отсюда. Ей же хуже.
Он был прав, и я ушёл.
На третий день я пошёл к Мо Сину. Он меня принял, выслушал и сказал, что ничем помочь не может, потому что дело уже не у него, а у разбора, и что если я хочу что-нибудь сделать, то делать надо не здесь.
– А где?
– Там, где правят записи, – сказал Мо Син и вернулся к своим бумагам.
Я стоял и смотрел ему в затылок и понимал, что мне только что подсказали, и подсказали нарочно, и что человек этот, вероятно, не переставал вести свою двойную бухгалтерию ни на минуту.
Разбор занял полдня.
Лань оправдали. Не полностью: ей записали нарушение порядка отчётности, потому что желтоцвет всё равно не значился в описи, и назначили полгода без выхода за ворота. По сравнению с изгнанием это ничто.
Мастера Гэ разбирали отдельно, через неделю, и разбирали уже не его подпись, а его самого.
Строку четырёхлетней давности, внесённую свежими чернилами, увидел бы и слепой. Никто не стал делать вид, что не видит. Мо Син, к его чести, не сказал на разборе ни одного слова сверх того, что от него требовалось: его спросили про описи, он ответил про описи.
Разбор его шёл при полном зале, потому что старика знали все и все пришли.
Спрашивали недолго. Ему предъявили строку, он подтвердил, что писал её сам. Его спросили когда, он сказал: в прошлую декаду. Его спросили, почему дата четырёхлетняя, и он ответил, что дату поставил ту, которой запись должна была быть.
Больше он не сказал ничего.
Ему дважды предложили объясниться, и оба раза он отказался, и на второй раз в зале началось то шевеление, которое бывает, когда люди понимают, что человек мог бы выкрутиться и не станет.
Зал был полон, и я в жизни не видел, чтобы на разбор приходило столько народу.
Пришли все, кого он когда-либо проверял и кто ещё жив и в секте. Пришли работники двора, которых он тридцать лет вписывал в свой второй столбец. Пришёл Су. Пришёл Гуан, оставив кухню, чего он не делал ни разу за двадцать четыре года.
Стояли молча, и это была самая красноречивая тишина, какую я слышал после той, в четырнадцать лет.
Я сидел в четвёртом ряду и молчал.
Я мог встать. Меня никто не спрашивал, но встать и сказать, что старик исправлял запись по моей просьбе, я мог в любую минуту, и он это знал, и поэтому не смотрел в мою сторону ни разу за полтора часа.
Он запретил мне это накануне, одной фразой в дверях: «Ты меня не просил, а я тебе не помогал».
Так что я сидел.
Мастеру Гэ было шестьдесят восемь лет, и он тридцать один год вёл книгу проверок.
Приговор объявили в тот же день, и объявили мягко, насколько это вообще было возможно: подлог в книге проверок по уставу тянет на изгнание, и никто не хотел изгонять человека, которому шестьдесят восемь и который тридцать один год просидел в этом зале.
Формулировка вышла обтекаемая: «внесение записи с нарушением порядка».
Книгу у него забрали.
Сняли его не сразу: между разбором и решением прошло ещё девять дней, потому что подпись под приговором ставит старший дом, а старший дом далеко.
Все девять дней он ходил в зал и вёл книгу, как вёл тридцать один год, потому что должность с него ещё не сняли и, значит, работа была его.
Я один раз зашёл и посмотрел на это издали.
Он сидел за тем же столиком, при том же камне, и записывал мальчишку лет двенадцати, у которого всё вышло хорошо. Мальчишка сиял. Гэ поставил значок и сказал ему что-то, отчего тот засиял ещё больше.
Ему оставили жалованье и комнату, сняли с должности наставника проверочного зала и записали в двор, старшим при инвентаре: считать лопаты, вёдра и рогожи, потому что человек он аккуратный и почерк у него хороший.
В первый раз я пришёл к нему на третий день после решения, и он открыл дверь и сказал: «А, Тан Ю», ровно так, как говорил всегда.
Комната у него была маленькая и почти пустая: лежанка, стол, полка. На полке стояли три книги и деревянная коробка, в которой, как выяснилось потом, он держал письма от сына, все девять штук за двадцать лет.
Он поставил чай и стал расспрашивать про мои занятия, и расспрашивал подробно, как расспрашивал бы наставник, которым он в тот момент уже не был.
Он не сказал мне ни слова упрёка. Я приходил к нему трижды, и трижды он разговаривал со мной ровно, спрашивал про ступень и один раз даже посоветовал, как ставить дыхание.
На четвёртый раз он сказал:
– Тан Ю, не ходи больше.
– Почему?
– Потому что ты каждый раз приходишь и смотришь на меня так, будто что-то подсчитываешь.
Я не подсчитывал. Клянусь, в тот раз я действительно ничего не подсчитывал.
Но я смотрел на человека, который отдал за меня тридцать один год честной книги, и, вероятно, у меня было ровно то лицо, с каким я всю жизнь смотрю на числа.
Книгу принял человек по имени Цзи, из хозяйственных, лет сорока, аккуратный и, судя по всему, неплохой.
Порядок ему объяснял сам мастер Гэ. Это было условие, которое он выставил единственный раз за весь разбор, и его удовлетворили, потому что отказать было бы уже неприлично.
Они сидели два дня. Я проходил мимо зала и слышал ровный старческий голос: где что записано, отчего в третьем столбце помарка за сорок восьмой год, кого из мальчишек проверять отдельно и почему.
На второй день я услышал, как он сказал:
– И вот ещё. Когда у мальчишки не выходит, накройте его руку своей и подержите. Это не по уставу, это я сам завёл.
– Зачем? – спросил Цзи.
– Затем, что он тогда узнает, как оно бывает, – сказал мастер Гэ. – Один раз в жизни. Больше ему, может, и не случится.
Цзи, надо отдать ему должное, спросил ещё раз, уже иначе:
– А если он потом всю жизнь будет помнить, что один раз у него получилось не самому?
Мастер Гэ ответил не сразу.
– Будет, – сказал он. – Я об этом думал тридцать один год и не придумал, как лучше.
Инвентарь он вёл, между прочим, безупречно.
Я потом видел его книгу: лопаты, вёдра, рогожи, тёсла, верёвка в саженях. Тот же ровный почерк, те же аккуратные столбцы, та же привычка подводить итог в конце каждой декады. Человек, у которого забрали дело всей жизни, сел считать рогожи и стал считать их лучше всех, кто считал их до него.
Один раз я спросил его, не обидно ли.
– Что именно?
– Рогожи.
– Тан Ю, – сказал мастер Гэ, – в книге проверок я записывал, у кого сколько дара. Это, если вдуматься, ровно такая же опись, только предмет дороже. Работа одна и та же: смотреть внимательно и писать без вранья.
Он подумал и добавил:
– С рогожами, кстати, проще. Рогожа не смотрит на тебя, когда ты выводишь ей ноль.
Открыть в читалке