К концу той осени у меня стояло триста девяносто восемь целых семьдесят одна сотая.
Я знаю это число до сих пор и буду знать, пока жив, потому что это последнее число, которое я досмотрел.
Лань выпустили с травяного двора осенью, отбыв положенные шесть месяцев. Про мастера Гэ она узнала не от меня: я не рассказал ей ничего, а она ничего не спросила, и первые недели мы разговаривали ровно так же, как разговаривали всегда, то есть почти никак.
Эти полгода не прошли для неё даром.
Травяной двор без права выхода за ворота означал, что за реку она не ходила ни разу за весну и лето, а за рекой в её отсутствие успело случиться всё то, что случается в двух деревнях без единого человека, который умеет: двое родов, из которых один тяжёлый, лихорадка на семь дворов и мальчишка, которому вправляли ключицу неправильно.
Про это ей рассказали в сентябре, когда с той стороны пришёл человек и стоял у ворот, потому что внутрь его не пустили.
Я видел, как она с ним разговаривала через ворота. Разговор был короткий, и после него она вернулась на травяной двор и до вечера перебирала корни, и по её спине было видно, что лучше не подходить.
Сорок один лян лежал у неё зашитый в тюфяк и не помог никому по ту сторону реки.
В конце октября она пришла к сушильным рамам, где я её ждал, потому что за девять лет это сделалось единственным местом, где мы разговаривали.
– Мне сказали, – сказала Лань.
– Что сказали?
– Про Гэ. Что он подделал строку и что его за это сняли. И что он подделал её после того, как к нему кто-то пришёл.
Она смотрела прямо.
Я мог соврать. Она узнала от третьих лиц, точных сведений у неё не было, и от всей этой истории её отделяло одно моё слово.
Соврать было бы даже правильно: она тогда всю жизнь считала бы, что старик поступил так сам, из собственного упрямства, и ей не пришлось бы носить это на себе.
Я подумал об этом за полсекунды и понял, что не смогу, и не потому, что честный, а потому, что она бы поняла.
– Это был ты.
– Да, – сказал я.
– Ты понимал, чем он платит?
– Понимал.
– И всё равно пошёл.
– Да.
Лань кивнула, и я приготовился к чему угодно, потому что имел все основания.
Основания были простые. Старика сняли, книгу забрали, и всё это ради того, чтобы девушка с травяного двора продолжала ходить за реку и лечить чужих людей за медяки и телеги навоза. Любой разумный человек сказал бы, что цена несоразмерна, и любой разумный человек был бы прав.
Я и сам так считал. Я, между прочим, посчитал это в тот же вечер, когда с Гэ сняли книгу: тридцать один год честной работы против восьми лет незаконного врачевания. Соотношение выходило неприличное.
А потом я вспомнил про семь дворов с лихорадкой и про мальчишку с ключицей и понял, что считаю не то и не тем способом, и что мастер Гэ, который в этих подсчётах ни разу не участвовал, каким-то образом обошёлся без них вовсе.
Он просто сел и написал шесть строк.
– Спасибо, – сказала она.
И поцеловала меня.
Не в макушку, не в лоб и не в щёку. Просто поцеловала, стоя у сушильных рам, с руками в земле, после девяти лет молчания об одном и том же.
Она не спрашивала разрешения и не предупреждала, и я, если честно, до последней секунды не понимал, что происходит: за двадцать три года меня ни разу не целовали так.
Строчка встала сразу.
> Зафиксирован контакт. > Порог достигнут.
Я успел прочитать это целиком, потому что оно появляется мгновенно, и ниже уже начинали проступать две другие строки: одна с подлинностью, вторая с накоплением.
Четыреста.
Сорок тысяч кошек.
Я знал обе цифры за одну сотую секунды до того, как они встали: у меня было триста девяносто восемь целых семьдесят одна сотая, порог был четыреста, и, значит, то, что мне сейчас дали, весило не меньше одной целой двадцати девяти сотых.
Тут надо сказать про полсекунды.
За девять лет я досмотрел каждую строчку до конца. Каждую, без единого исключения, включая те, где стоял ноль, и включая ту, где стояло восемьдесят семь, и включая тётушкину двадцатую, которую я знал наизусть и всё равно каждый раз дочитывал.
Досматривать до конца было не привычкой. Это было устройство головы: незакрытое число висит и мешает, как висит и мешает незакрытая дверь.
И вот я стоял у сушильных рам, держал её за плечи, и снизу на строчку уже наползали цифры, и мне не нужно было ничего решать.
Мне оставалось только не мешать.
Всё, что я сделал, – это не стал ждать полсекунды.
– Отключить, – сказал я вслух.
Открыть в читалке