> Запрос принят. Учёт прекращён.
Вот и всё, что она сказала.
Ни возражения, ни предупреждения, ни вопроса «уверен ли носитель». Она не стала объяснять, чего я лишаюсь, и не предложила подумать, и не сообщила, что решение окончательное.
Я, надо сказать, ждал чего-нибудь ещё.
Не уговоров. Просто какого-нибудь итога: сколько всего начислено за девять лет, сколько записей, что-нибудь вроде выписки, какую даёт управа при закрытии дела.
Ничего не было. Она выдала бланк по форме, как выдавала девять лет.
И тут до меня дошло то, что следовало понять в первую же ночь, ещё в комнате при амбаре, где за стеной лежала сушёная рыба.
Она никогда мной не распоряжалась.
Она не требовала целовать кошек. Не гнала в Ивовый Брод и в Три Ольхи. Не заставляла ставить опыт на тётушке Мэй, не подсказывала отказать Юэ при всём дворе, не советовала считать вслух и не мешала перестать. Она вообще ни разу за девять лет ничего мне не велела.
Она считала. Это всё, что она делала: считала и показывала результат, ровным канцелярским шрифтом, и уходила.
Считал я.
Власти у неё не было ни минуты. Вся власть была у человека, который согласился смотреть на числа, и человек этот стоял сейчас у сушильных рам, двадцати трёх лет от роду, и держал за руку девушку, о которой он так и не узнал, сколько она стоит.
– Что с тобой? – спросила Лань.
– Ничего.
– У тебя лицо.
– Знаю, – сказал я. – Мне это уже говорили.
Я, впрочем, соврал сейчас. Не про власть, про власть всё верно.
Я соврал тем, что рассказал это ровно, как рассказывают о выводе, к которому пришли спокойно и сидя. А на самом деле я стоял у сушильных рам, держал её за руку, и первое, что я почувствовал, когда бланк погас, был ужас.
Девять лет у меня перед глазами стояло число. Оно было всегда: во сне, за едой, посреди разговора, на похоронах кошки. Я знал его с точностью до сотой в любую минуту суток и ни разу за девять лет не оставался без него дольше, чем на вдох.
И вот его не стало.
Ощущение это ни на что не похоже, и ближе всего, пожалуй, вот к чему: представьте, что вы всю жизнь ходили с фонарём и вдруг обнаружили, что уже рассвело. Ничего не изменилось, всё на месте, а фонарь в руке вдруг сделался просто железкой, которую надо куда-то девать.
Я стоял и не знал, куда девать руку.
Дальше, если хотите знать, было бытовое.
Первые дни я всё время сбивался. Например, я привык, поднимаясь по лестнице, отмечать, сколько осталось до вечернего итога, и теперь на каждой лестнице у меня в голове образовывалась пауза, в которую ничего не приходило. Или садился есть и обнаруживал, что не помню, зачем сел, потому что раньше еда была временем, когда удобно считать.
К концу месяца выяснилась вещь неприятная и смешная: без числа я стал хуже спать.
Девять лет я засыпал, закрыв столбец. Итог за день, разница с планом, остаток. Это работает не хуже колыбельной и, надо думать, по той же причине.
А теперь ложишься, и день ничем не заканчивается. Просто кончается, и всё.
– Что с тобой? – спросила Лань второй раз.
– Ничего. Правда ничего.
Через месяц после того, как всё кончилось, я поймал себя за странным занятием.
Я стоял у амбара и смотрел на кошку.
Кошка была рыжая, молодая и меня не боялась, потому что родилась уже после того, как я перестал ходить. Она сидела на приступке и умывалась, и я стоял в четырёх шагах и совершенно точно знал, что если я сейчас её возьму и поцелую в нос, то не увижу ничего.
Я стоял так, наверное, минуту.
Потом развернулся и пошёл, и вот тогда до меня окончательно дошло, что всё действительно кончилось: не в тот вечер у сушильных рам, а вот здесь, у амбара, когда мне впервые в жизни незачем стало брать кошку на руки.
Она, между прочим, так и осталась сидеть. Не убежала.
Теперь про то, чего я не сделал, и почему я вообще эту историю рассказываю.
Я знал своё последнее число: триста девяносто восемь целых семьдесят одна сотая. Я знал, что порог четыреста. Оба числа я помню сегодня так же твёрдо, как помнил тогда, и вычесть одно из другого умеет ребёнок.
Одна целая двадцать девять сотых. Это нижняя граница. Больше – сколько угодно.
Я мог посчитать в тот же вечер. Я могу посчитать сейчас, прямо посреди этой фразы, и получу ответ за то время, за какое произносится слово.
Я не считал ни разу.
Девять лет я умел одно: превращать людей в кошек. Тётушка Мэй – двадцать кошек. Гуан – пять кошек. Кузнец – три кошки. Юэ – четыре кошки, то есть меньше собаки. Возчик Дэн – восемь тысяч семьсот кошек.
Лань – не знаю.
И вот это «не знаю» я и купил за всё остальное.
Открыть в читалке