Идти от сушильных рам до нижнего круга минуты четыре, и на этих четырёх минутах меня окликнули.
– Целовальник!
Про эти четыре минуты надо сказать, потому что они получились странные.
Я шёл от сушильных рам к нижнему кругу той же дорогой, какой ходил девять лет, мимо пекарни, колодца и поленницы, то есть мимо всех трёх мест, где когда-то лежали кошки. Двор был вечерний и обыкновенный: кто-то тащил воду, кто-то ругался у бани, у поленницы сидели двое и что-то чинили.
И я вдруг сообразил, что иду и ничего не считаю.
Не то чтобы мне было легко. Просто мимо меня проходили люди, и ни один из них не превращался в число, потому что превращать стало нечем.
Так я и дошёл до середины двора, где меня и окликнули.
Кричал кто-то из младших, с той стороны двора, и кричал без всякого зла: ему нужно было, чтобы я обернулся, и он употребил то слово, которым меня в этой секте называют девять лет.
Я обернулся.
– Мастер зовёт, к третьей страже, – крикнул он и убежал.
Вот и всё.
Мальчишке было лет двенадцать, он был из новых, и меня он в глаза не видел до этого дня.
Вот что важно. Он не смеялся, не дразнил и вообще ничего про меня не знал: ему сказали «позови Целовальника», он пошёл и позвал. Для него это было моё имя, такое же, как у прочих, и никакой истории за ним не стояло.
Я постоял, глядя ему вслед, и попробовал вспомнить, как меня зовут.
Это, надо сказать, оказалось не так просто, как звучит.
За эти годы именем – не по бумаге, а от себя – меня называли трое: Гуан, Лань и мастер Гэ. Прочие обходились прозвищем, и за девять лет ухо привыкло: когда во дворе кричали «Тан Ю», я оборачивался на полсекунды позже, чем когда кричали «Целовальник». Проверял.
Наставник в бумагах пишет «Тан Ю, четвёртая ступень». Мо Син в книге пишет так же. Но бумаги никто не кричит через двор.
Двор крикнул привычное слово без смеха. Этого в тот вечер было достаточно.
Открыть в читалке