Белая сеть втянула нас со Стикс одновременно.
Я ждал тёмного пространства, системных строк или голоса Кейна. Вместо этого почувствовал под ладонями холодный камень. Над головой выла сирена, а за городской стеной двигалось стадо.
Скайфол-Сити был почти вдвое меньше. Не существовало академических башен, северных трущоб и гильдейской площади. За новыми воротами стояли деревянные дома, прижатые друг к другу, а на стене работали люди без фамильных знаков.
Я смотрел на них снизу.
Мои руки стали детскими.
«Мама!» – закричал чужой голос из моего горла.
У внешних ворот стояла женщина в серой форме. Рядом с ней рычал боевой медведь. На шерсти зверя горели защитные знаки, но он пятился от огня, который полз по сухой траве.
Укротитель тянул связь, заставляя медведя выйти за стену и задержать стадо. Зверь упирался лапами в камень. Каждая команда отзывалась болью в его теле и в моих детских висках.
Я смотрел глазами Кейна, которому было десять лет.
Он стоял возле лестницы и видел, как мать пытается опустить ворота вручную. Для этого требовалось несколько секунд. Медведь мог выиграть их, но вместо выхода развернулся и побежал в город.
Стадо вошло следом.
Людей смяло у лестницы. Крыши загорелись. Мать Кейна исчезла под рухнувшей балкой, и мальчик продолжал звать её, пока в лёгкие не набился дым.
Я попытался выйти из воспоминания. Камень под пальцами не отпускал.
Я добрался до лестницы и ухватился за нижнюю перекладину. Дерево обожгло ладонь, хотя в настоящем городе этой лестницы давно не существовало. Ворота опускались рывками: цепь на левом барабане перескочила зубец, створка повисла на высоте человеческого роста. Трое рабочих навалились на ворот, но один поскользнулся в крови. До стада оставалось меньше минуты.
Я побежал к нему. После третьего шага Корона вернула меня к тому же камню. Мальчик Кейн снова звал мать, медведь снова пятился, цепь снова проскакивала. Я попробовал добраться до укротителя, потом до человека у основания стены. Каждый раз память складывалась прежде, чем я успевал коснуться нужной детали.
Это был не рассказ, который можно досмотреть и оспорить. Корона заставляла проживать последние сорок секунд заново, пока единственным облегчением не начинал казаться приказ медведю.
Взрослый Кейн стоял рядом, чистый и спокойный среди огня.
«Я не придумал цену неповиновения, Рекс. Я запомнил её».
Детский ужас оставался во мне. Спорить с ним было сложнее, чем с патриархом на площади. Мальчик действительно видел, как испуганный зверь открыл дорогу смерти.
«Ты мог бы приказать медведю выйти, – сказал Кейн. – Одна команда, одна потеря, и сотни людей пережили бы ночь».
Воспоминание послушно изменилось. Медведь перестал сопротивляться, вышел за ворота и принял на себя первый удар. Механизм успел закрыться. Мать Кейна спустилась со стены и обняла сына.
Корона удерживала обе версии рядом.
В одной погиб зверь.
В другой – люди.
«Выбирай», – предложил Кейн.
Стикс находилась где-то близко, но я не видел её. Через связь пришёл запах палёной шерсти, затем острый металлический привкус.
Не кровь. Печать.
Я снова посмотрел на медведя. Под защитными знаками мерцала тонкая белая линия. Она шла не от укротителя, а в землю под воротами.
Зверь не просто испугался. Кто-то снаружи уже тянул его в город.
Я попытался показать линию мальчику. Корона ударила болью, и воспоминание вернулось к удобной версии: медведь бежит, мать погибает, свобода превращается в катастрофу.
Стикс нашла белую нить и укусила.
С первого раза нить не порвалась. Стикс отлетела, ударилась о стену и вернулась, оставляя в дыму неровный след. Белый огонь прожигал броню на её груди. Я прикрыл её детской ладонью, хотя понимал, что ладонь тоже принадлежит памяти и ничем не защитит.
Она укусила ещё раз. На этот раз линия дрогнула, и сорок секунд перестали повторяться одинаково.
На миг я увидел другое: укротитель кричит не «вперёд», а «остановись»; медведь ломает когти о камень, сопротивляясь чужому приказу; у основания стены стоит человек с печатью ранней гильдии.
Кейн тоже увидел.
Его лицо изменилось.
«Этого не было».
Он сказал слишком быстро.
Корона не создавала ложную память с нуля. Она десятилетиями возвращала Кейну один и тот же фрагмент, вырезая деталь, которая не подтверждала его вывод. Он построил жизнь вокруг раны, которую кто-то уже использовал до него.
Стикс появилась на моём плече. Крылья дрожали от белого огня.
«Чужой», – сказала она.
Кейн шагнул к медведю и закрыл линию ладонью.
«Даже если приказ пришёл извне, ворота открыло отсутствие контроля».
Он не отказался от убеждения. Просто перестроил его быстрее, чем я ожидал.
За стеной стадо всё равно продолжало идти. Правда о чужой печати не поднимала балку с матери Кейна и не возвращала погибших. Я видел, как десятилетний мальчик ползёт к ней по горящим щепкам, обдирает колени и не может сдвинуть обломок даже на палец. Взрослый Кейн не смотрел в ту сторону.
«Кто поставил первую печать?» – спросил я.
Он промолчал.
«Ты искал?»
«Я построил ворота, которые больше не зависят от поиска виновного».
Теперь стало ясно, почему одной разоблачённой детали недостаточно. Если я хотел выбить у него Корону, предстояло предложить не красивую противоположность контролю, а способ пережить следующий пожар без чужого рабства.
Стена снова загорелась. На этот раз в огне появились лица людей из сегодняшнего города: девочка с больным сердцем, рабочие красильни, ученики академии. Кейн заставлял меня смотреть, как они погибают после разрыва связей.
«Ты потребовал их согласия, – сказал он. – Но платить за последствия будут даже те, кого никто не спрашивал».
Я не нашёл готового ответа.
Белая сеть услышала сомнение и потянула нас глубже.
Открыть в читалке