На четвёртый день я дошёл до окна.
Город выглядел хуже, чем при Короне. Воду носили в бочках, платформы стояли, свободные звери помогали лишь там, где соглашались. На стенах висели списки пропавших и расписания дежурств.
Ленни сидел во дворе рядом с обезьяной, которая не захотела входить в лечебницу.
«Раньше заставил бы», – сказал он. – «Теперь сижу здесь».
Временный Совет собрался в столовой академии. У длинного стола не оставили главного места, и спор о воде занял два часа. Защитную стену разделили на семь участков с отдельным питанием и открытыми журналами решений.
Первым едва не сорвался южный участок. Его представитель требовал забрать насосы у красильщиков: там жили должники, а на юге находились склады зерна. Тая пришла в мокром пальто и положила на стол список домов, затопленных ради северной стены.
«Можете забрать насосы, – сказала она. – Сначала запишите, какие улицы останутся без питьевой воды и кто придёт туда с вёдрами».
Никто не поднял руку.
Мира предложила график, по которому насосы каждые три часа переходили между больницами, стеной и жилыми кварталами. Южный представитель потребовал постоянную долю для складов.
«Тогда назовите пациентов, которых отключим», – ответила Мира.
Спор продолжился. Решение получилось хуже любого приказа Короны: сложное, медленное и зависящее от людей, которые могли не прийти на смену. Зато рядом с каждой строкой стояло имя того, кто выбрал.
Коул отказался возглавить городскую охрану. Согласился обучать участки и координировать тревоги, но потребовал, чтобы право закрыть ворота принадлежало людям, которые находились возле них.
«Они не видят весь город», – возразил ректор.
«Я тоже не видел, когда исполнял приказ».
Леон передал Совету коды фамильных складов. Несколько членов предложили оставить ему управление до конца зимы: никто другой не знал систему защиты семьи Ли. Леон согласился объяснить устройство, но отказался от личной печати.
«Если без меня всё встанет, значит, отец всё-таки построил ещё одну Корону».
Рэм предложил сохранить архив конфискаций. Жители требовали сжечь его вместе с долгами.
«Если уничтожим имена, через десять лет кто-нибудь скажет, что этого не было», – ответила Лили.
Рэм положил рядом собственный список.
В нём были все акты, которые он переписал по приказу Кейна. Триста двенадцать строк. Возле двадцати семи стояла отметка: зверь погиб до повторной оценки.
«Начните архив с меня», – сказал Рэм. – «Иначе это снова будет книга о чужой вине».
Женщина, чьей дочери принадлежал каменный пёс, спросила, зачем хранить имя оценщика, если животное уже свободно.
«Потому что через год я сам начну помнить только те подписи, которые исправил».
Архив оставили. Доступ к личным воспоминаниям ограничили самими пострадавшими, а документы о собственности сделали открытыми.
Долги аннулировали, свидетельства оставили.
Семейные активы Ли передали районным фондам. Рэм настоял, чтобы мне выплатили стоимость украденного титанического ядра. Я взял часть на лечение, разведку и компенсацию Ардену, а остаток оставил фонду под публичным контролем.
Свобода не избавила город от конфликтов. Она лишь лишила нас механизма, который заранее называл насилие порядком.
Перед судом Коул показал список свидетелей. Моё имя стояло ближе к концу.
«Кейн хотел, чтобы ты был первым, – сказал он. – Тогда процесс снова стал бы поединком двух сильных людей».
Первой шла женщина из красильни. Вторым Арден. Потом Рэм, Леон, Мира и семьи из живого архива.
История началась задолго до попытки арестовать меня.
Открыть в читалке