Телефон завибрировал, не дождавшись, пока я встану. «Я сегодня в библиотеке. Ты нужна мне перед отборочным». И следом: «Захвати синий блокнот. Тот, где ты набрасываешь эссе».
У меня похолодели пальцы. Синий блокнот. В первой жизни он стал голосом Юлиана. Каждая его речь, каждое эссе, каждый ответ на собеседовании, от которого у взрослых блестели глаза, рождались на исписанных наспех страницах моего синего блокнота. Я завела его для себя: собирала вступительные фразы, схемы аргументов, приёмы для рассказа о себе. Потом Юлиан увидел его, улыбнулся так, словно я протянула ему воду в пустыне, и сказал: «Только ты умеешь превращать мои мысли в мои слова».
В этом и был фокус. Он назвал кражу близостью, и я десять лет говорила спасибо.
Я вытащила блокнот из сумки. Обложка ещё была яркой, углы ещё не обтрепались, и он ещё был мой. Я подержала его в руках. Потом положила в нижний ящик стола, под старые носки, и заперла ящик латунным ключиком от детского дневника.
Телефон завибрировал снова. Юлиан. Я смотрела на буквы его имени, пока они не перестали значить хоть что-нибудь, и напечатала: «Я больше не занимаюсь с тобой». Объяснять ничего не стала: объяснение – это дверь, а Юлиан умел открывать любые двери.
Ответ прилетел через секунду: «В смысле?» Ещё через две секунды: «Клара, не смешно». Я заблокировала номер и замерла, ожидая, что сейчас накроет виной, как накрывало всегда.
Конечно, накрыло. Вина – не выключатель, вина – дрессированный зверь. Она скреблась под рёбрами и ныла: он же запаникует, он без тебя пропадёт, от отборочного зависит номинация, только ты знаешь, как у него пустеет в голове, когда вопросы сыплются слишком быстро. Я дала ей поскулить. Потом оделась.
На кухне мама подняла глаза от плиты и нахмурилась:
– Ты как будто привидение увидела.
– Так и есть, – сказала я.
Она фыркнула и поставила передо мной тарелку с тостом:
– Тогда пусть привидение соберёт тебе обед. У тебя сегодня опять этот твой мальчик? Стипендиальный?
Тост встал у меня поперёк горла. Даже мама знала Юлиана не по имени, а по должности: тот самый мальчик, к которому я неслась через полгорода и из-за которого остывал ужин. Мама когда-то шутила, что пора выставлять ему счёт. Потом, когда из-за него я начала проматывать собственные шансы, шутить перестала.
– Нет, – сказала я. – Я уволилась.
Ложка замерла над кастрюлей. Мама обернулась – медленно, всем корпусом:
– Ты бросила заниматься с Юлианом?
– Да.
– Он что-то сделал?
– Ещё нет.
В этом и была жестокая арифметика перерождения: на моих целых руках были шрамы, которых здесь ещё не существовало.
– Я просто устала, – сказала я.
Мама смотрела на меня долго. Она всегда умела распознать полуправду – и решить, стоит ли её вскрывать. Потом пододвинула ко мне масло:
– Уставшим девицам нужны углеводы. Всё.
Она не стала читать лекцию о верности и не произнесла ни единого «а как же он». Просто дала мне тост и позаботилась о моём будущем, а не о его. Я любила её в эту минуту так, что стало больно.
– Мам, – сказала я уже в дверях. – Сходишь со мной к врачу? Не сейчас. Скоро.
– Это ещё зачем?
– Затем, что я вредная и мнительная. Сходишь?
– Иди уже, вредная. Опоздаешь.
Это был не ответ. Но это было начало.
Отборочный был сегодня. И впервые за обе жизни он был только мой.
Открыть в читалке